Дмитрий Тампио – Два Рузи (страница 3)
– Домой. Я помню, как вышел на улицу… а потом туман. Провал. – Он поднял глаза. В них был животный ужас. – Я проснулся сегодня утром. На полу, в прихожей. На ботинках – грязь. Лесная, с хвоей. И что-то тёмное. Как будто я ходил по крови.
Он достал из кармана смятый платок, развернул на столе. Внутри лежал нож. Охотничий, с широким клинком, с тёмными подтёками на лезвии.
– Я нашёл это у себя в кармане. Не помню, откуда.
Рузи смотрел на нож. Рациональный ум кричал: «Вызови полицию!». Но что-то другое шептало: «Подожди».
– Ты слышал новости? Об убийстве?
Белов кивнул, не поднимая глаз от ножа.
– По радио. Утром. И мне снилось… – он сглотнул. – Мне снилось, что я иду по лесу к реке. Там стоит человек спиной. У меня в руке этот нож. А потом темнота.
– Мы должны пойти в тот дом, – сказал Рузи. – Сейчас. Не вечером. Сейчас, пока день.
– Зачем?
– Потому что там могут быть ответы. О тебе. Обо мне. О том, почему нас зовут одним именем. И о том, что случилось двадцать лет назад с моим отцом.
Белов помолчал, потом кивнул.
– Хорошо. Пойдём.
Он взял нож, собираясь спрятать, но Рузи остановил его:
– Оставь. Мы идём за ответами, а не с оружием.
Белов положил нож на стол. Рядом с фотографиями.
Через пятнадцать минут они вышли под дождь. Город был пуст, безлюден. Они шли молча, ускоряя шаг по скользкой брусчатке.
Улица Лесная находилась на окраине, где город редел, сменяясь пустырями, а потом начинался лес. Дома здесь были в основном заброшенными, с провалившимися крышами.
Дом 17-А стоял в самом конце. Двухэтажный, с облезлой краской, с покосившимся балконом. Все окна первого этажа заколочены крест-накрест. Кроме одного – на втором этаже болталась оторванная фанера.
Они остановились перед калиткой.
– Здесь, – сказал Белов. – Дом из снов.
Переступили через упавший забор, прошли к крыльцу. Дверь не поддалась.
– С другой стороны, – вспомнил Белов. – Окно в подвал. Разбитое.
Они обошли дом. В углу фундамента чернел квадратный проём. Стекла не было.
Белов полез первым. Рузи за ним. Темнота внутри была абсолютной. Они оказались в маленькой кладовой с земляным полом. Пахло сыростью, плесенью.
Из кладовой вели низкая дверь в коридор. Они вышли. Справа – лестница наверх. В конце коридора пробивался серый свет.
– Наверх, – решил Рузи.
Поднялись по скрипучим ступеням. На втором этаже было темно. В конце коридора – массивная дубовая дверь с латунной ручкой.
Рузи толкнул её. Дверь легко открылась.
Большая комната с высоким потолком. У окна – письменный стол, кожаное кресло. Вдоль стен – пустые полки.
На столе лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте. Рядом – чернильница, перо, бронзовый подсвечник. Свеча горела. Ровным, спокойным пламенем.
Кто-то был здесь совсем недавно.
Рузи подошёл к столу. Открыл тетрадь. Первая страница:
«Начал эту тетрадь сегодня. Если ты читаешь эти строки – значит, я либо мёртв, либо пропал. Ищи ответы здесь. Но помни: некоторые двери лучше не открывать. Особенно те, что ведут в прошлое.»
Почерк отца. Он узнал бы его из тысячи.
Перевернул страницу.
«Рузи жив. Я чувствую это каждой клеткой. Он где-то рядом, в этом городе. Но Рузи – это не человек. Рузи – это имя. А имя не умирает. Оно переходит. Наследуется. Завладевает.»
Рузи читал вслух. Белов слушал, стоя у двери.
«Два Рузи. Один дух.»
Ещё страница.
«Сегодня видел его снова. В окне пустующего дома на Светлой. Стоял и смотрел. И указывал пальцем. Всегда указывает.»
Белов шагнул ближе. Тени от свечи плясали на его лице.
– Тот же жест…
– Да.
Рузи перевернул ещё несколько страниц.
«Два мальчика. Мои мальчики, мои ошибки. Я дал им имя. Одно на двоих. Думал, что так смогу защитить. Но теперь понимаю – я подписал им приговор. Рузи найдёт их. Или страшнее – они сами станут им. Частью его. И тогда круг замкнётся.»
Рузи замер. Рука с листом дрогнула.
– Мои… мальчики? – голос сел до шёпота. – Что значит – мои мальчики? У меня… у меня есть брат?
Он поднял глаза на поэта. Тот сидел бледный, вцепившись в край стола.
– Ты слышал?
– Да.
Слово «брат» повисло между ними. Тяжёлое, невозможное.
Рузи закрыл тетрадь. Руки дрожали.
– Он знал. Знал, что это произойдёт. Знал, что мы встретимся.
Ветер снаружи усилился, завыл в трубах. Фанера на окне застучала. Пламя свечи заметалось.
И тогда они услышали.
Шаги. Снизу. Медленные, тяжёлые, размеренные. Кто-то ходил по первому этажу.
Они замерли.
Шаги приблизились к лестнице. Скрипнула первая ступень. Вторая. Третья. Кто-то поднимался.
Дверь в комнату была приоткрыта. Из щели пробивался тусклый жёлтый свет – не дневной, от фонаря.
Шаги остановились на площадке. Прямо за дверью.
Тишина. Долгая, невыносимая.
Потом скрипнула дверная ручка. Дверь медленно открылась.
В проёме стоял мужчина. Высокий, прямой, в длинном тёмном плаще, в шляпе, скрывающей лицо. В руке – фонарь, свет которого бил прямо в глаза.
– Я знал, что вы придёте, – сказал он. Голос низкий, спокойный, безжизненный. – Рано или поздно. Все Рузи приходят сюда.
Рузи, щурясь, попытался разглядеть лицо. Свет сместился, и он увидел.