Дмитрий Тампио – Два Рузи (страница 1)
Дмитрий Тампио
Два Рузи
Глава 1. Время между
Тишина в этом городе без названия казалась особого свойства: не пустота, а вязкая субстанция, наполненная невысказанными словами, недослушанными разговорами, молчаливыми жизнями. Она нависала над крышами, струилась в переулках, просачивалась в щели между брусчаткой, налипала на стёкла фонарей и окна спящих домов. Её можно было пощупать – на коже оставалось ощущение прохладной плёнки, лёгкой неосязаемой тяжести.
Под шелест забытых обещаний в осеннем ветре Рузи Давыдов возвращался с работы, сам становясь частью этой тишины.
Он шёл по улице Светлая. С позапрошлого века газовые фонари здесь зажигали раньше и чаще, чем в других кварталах – озаряли путь купцам и чиновникам, возвращавшимся из ресторана. Теперь фонари горели через два-три, нервно мигали, словно устали от службы. Ресторан давно сожгли, светить стало некому. Стеклянные колпаки покрылись изнутри слоем пыли с трупиками мошек. Свет, пробивавшийся сквозь эту грязь, был жёлтым и больным – не разгонял тьму, только подчёркивал её присутствие. Тени между фонарями казались плотными, как грязь. Со страху чудилось – цепляются за пальто, липнут к ногам. Шаг замедляют. Чтобы остановить. Задушить.
Первый осенний воздух – холодный, влажный. Першило в горле, дыхание превращалось в клубы пара, тающие за секунду.
Рузи поправил очки, привычным жестом протёр линзы краем вязаного жилета. Он носил эти жилеты всегда – коричневый, серый, тёмно-синий, шерстяные, поношенные на локтях. Не мода, а броня. В юности, студентом медицинского, Рузи работал с деревом – научился у соседа, старого мастера Прохора. Тот пах смолой и терпением, говорил, поглаживая доску: «Дерево помнит руки, которые его касались. Впитывает тепло, намерение, душу. Хранит». Теперь Рузи касался душ, а не досок – но принцип оставался тем же. Каждый человек как порода дерева: со своими заусенцами, внутренними напряжениями. Работа в том, чтобы слой за слоем снимать повреждения, не задевая сердцевины.
Рузи шёл на встречу с Рузи.
Три месяца назад это совпадение казалось странным. В маленькой чайной, островке тепла в холодном море города, они одновременно потянулись к последней пачке пуэра. Извинились. Представились.
– Рузи.
– Рузи.
Молчание на несколько секунд – неловкость, удивление, странное чувство общности. Потом улыбки, сначала недоумённые, затем широкие, рассыпавшиеся морщинками у глаз. Так завязалась их дружба. Двух мужчин с одним персидским именем в городе, где оно звучало чуждо и неуместно.
Чайная светилась изнутри. Стемнело окончательно, ночь навязчиво обнимала маленькие окошки. Старик Геннадий, хозяин – за много лет ставший частью пейзажа, как фонарный столб или трещина в асфальте – кивнул Рузи, не отрываясь от лампового радиоприёмника. Оттуда тихо, с шипением, лилась классика.
– Ждёт уже, – хрипло сказал Геннадий, кивнув в дальний угол.
Там, у окна, покрытого конденсатом, сидел второй Рузи – Рузи Белов. Низкий, коренастый, с широкими плечами и короткой шеей – поэт, похожий больше на слесаря, в простой тёмной куртке из грубой ткани. В свои двадцать семь сохранивший во взгляде что-то детское, незащищённое. Сирота с семи лет, переводчик с трёх мёртвых языков. Замолчавший. Ушедший внутрь себя. Он писал в потёртом блокноте; рука двигалась коротко, почти судорожно.
– Ты опоздал на сорок минут, – сказал Рузи Белов, не поднимая головы.
– Сеанс затянулся. Клиент не хотел отпускать.
– Опять тот мальчик с кошмарами?
– Девушка. С тишиной. Боится, когда вокруг слишком тихо. Жалуется – в тишине начинают звучать голоса.
Рузи Белов поднял глаза. Тёмные, глубокие, с вечно блуждающим недосказанным.
– Тишина бывает разной, – сказал он, закрывая блокнот. На обложке из чёрного дерматина пятна чернил – фиолетовые, размытые, как синяки. – Бывает тишина пустоты. А бывает тишина ожидания. Давит. В ней есть звук, который вот-вот родится.
– Знаю, – кивнул Давыдов. Сел напротив, снял очки, протёр их о шерсть жилета. – Как ты?
– Слышал голос.
– Голос?
– Вчера ночью. У окна. Шёпот. Чёткий, ясный. – Белов улыбнулся одним уголком губ, скептически, без веселья.
Давыдов отложил очки. Посмотрел внимательно – не как психотерапевт, оценивающий симптомы. Как друг.
– И что говорил?
– Не разобрал. Шёпот… с намерением. Поток. Голос знакомый. Очень. Как будто… – Белов замолчал, отвёл глаза к окну. В стекле – отражение их двоих. – …как будто я должен его знать. Как своё дыхание.
Геннадий принёс два стакана чая без спроса. Поставил с лёгким стуком. Чай крепкий, чёрный, с ложечкой вишнёвого варенья на блюдце. Старик никогда не спрашивал, что клиенты хотят. Ставил то, что считал нужным, и уходил.
– Спасибо, – сказали оба одновременно. Голоса слились.
Эхо. Оно случалось всё чаще. Начинали и заканчивали фразы друг за друга. Заказывали одно и то же, не сговариваясь. Давыдов иногда ловил себя на мысли: знает, что скажет другой Рузи, до того, как тот откроет рот.
– Я случайно нашёл кое-что, – тихо сказал Белов, оглянувшись. Достал из внутреннего кармана фотографию – потёртую по краям, пожелтевшую, чёрно-белую. Положил на стол.
Давыдов взял, поднёс к лампе. На снимке – мужчина средних лет, строгий, в пальто с каракулевым воротником, на фоне старого дома с колоннами. Лицо нечёткое, смазанное, но поза выразительная: скованная, настороженная, плечи подняты, будто от холода.
– Кто это?
– Не знаю. Купил на блошином рынке, в пачке со старыми бумагами. Фотография была в конверте без адреса.
Давыдов перевернул. На обороте, поблёкшими чернилами, поспешным почерком: «Лес… 17-А. Если что – ищи здесь». И ниже, ещё бледнее: «Не опаздывай».
– Семнадцать-А?
– Лесная. Заброшенный особняк. – Белов отхлебнул чай, поморщился. – Тот самый, про который легенды.
– Зачем тебе это?
– Не знаю. Чувствую… – Белов снова посмотрел в окно. – Мне кажется, я должен туда пойти.
– Один? Там полы прогнившие, крыша рухнет.
– Я и хотел спросить. Пойдёшь со мной?
Тишина повисла между ними. Густая, как перед шагом в неизвестное.
– Почему именно туда?
Белов открыл блокнот, пролистал до середины, показал. На странице, среди перечёркнутых стихов, – карандашный набросок: контур дома с остроконечной крышей, как на фотографии, фигура человека у двери.
– Я видел этот дом во сне. Несколько ночей подряд. Стоял перед ним. И каждый раз там был этот мужчина. – Он ткнул пальцем в размытое лицо на снимке. – Стоял у двери и звал. По имени.
– И как назвал?
Белов посмотрел прямо, не мигая.
– Рузи. Чётко. Ясно.
Часы над стойкой – огромные, с круглым белым циферблатом – громко, медленно пробили десять. Звук резал слух, вибрировал. Давыдов вздрогнул. Холод изнутри, из глубины груди, разлился ледяной волной.
– Когда? – спросил он. Голос прозвучал чужим.
– Завтра. В сумерках. Время между.
– Я пойду с тобой.
Белов кивнул медленно, почти торжественно.
– Спасибо. Я знал.
И замолчал.
Молчание затянулось. Стало не паузой, а чем-то отдельным, третьим, что сидело с ними за одним столом. Давыдов слышал, как за стойкой звякнула посуда, как далеко за рекой заходился воем пёс. Звуки вползали в тишину и тонули в ней.
Белов смотрел в окно. В тёмное стекло, где ничего не было видно, кроме отражения лампы и двух расплывчатых силуэтов. Он ушёл. Давыдов чувствовал кожей: друг сидел напротив, но его здесь не было.
Давыдов ждал. Считал удары сердца. Смотрел на фонарь напротив – тот качался на ветру, бросал нервные тени. Потом мигнул раз, другой, третий – и погас. Улица за окном провалилась в черноту. Только слабый свет из павильона падал на тротуар, выхватывая из тьмы куски асфальта с проросшей травой.
Белов моргнул. Очнулся. Посмотрел на Давыдова так, будто только что заметил его присутствие.
– А у тебя что? – спросил коротко. Без афоризмов. Просто спросил.
Давыдов помедлил. Посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Крупные, широкие, с короткими сильными пальцами, со шрамом от стамески.
– У меня тоже был… странный случай сегодня. На сеансе. С той девушкой, о которой говорил. Во время гипнотического транса… она назвала имя. Не из своей истории.
Белов качнулся вперёд. Тень на стене выросла, накрыла половину комнаты.
– Она произнесла чётко. Холодным, безэмоциональным голосом: «Рузи ждёт. Не опаздывай». И замерла статуей. Когда я вывел из транса, ничего не помнила.