Дмитрий Стахов – Свет ночи (страница 8)
…Мне снится кто-то, идущий навстречу по краю тускло освещенной улицы. В куртке с капюшоном. Из-под капюшона блеснула оправа очков. Встреченный предлагает что-то купить, но я не могу разобрать — что именно? Переспрашиваю. Вновь не разбираю, лишь бы меня оставили в покое, соглашаюсь, но названная цена кажется мне очень высокой. «Вы не прогадаете, — слышу я ровный, бесстрастный голос, — это стоит таких денег!» «Очень дорого, — возражаю я. — И потом что я буду с этим делать?» — «То же, что и все, — он сует руку в карман, что-то достает. — Смотрите!» — и раскрывает ладонь: на ней что-то лежит, что-то маленькое и тяжелое. «Дорого! — говорю я. — У меня совсем мало наличности, банкомат только в гостинице… Нет, извините!» — «Хорошо, сколько у вас?» Я достаю бумажник, вынимаю деньги. «Посмотрите еще! Этого мало!» Я выгребаю из бумажника всю наличность, открываю отделение для мелочи. «Ладно!» — он забирает все купюры, все монеты, маленькое и тяжелое оказывается на моей ладони. Я подношу ладонь к глазам. Что это? Что? Кажется — какая-то коробочка. Как она открывается? Что в ней?
Я просыпаюсь. У меня несколько сообщений. Нашему начальнику нужен отчет. Местное начальство уже на нас настучало: мы капризны и ленивы. Я проспал, хотя давно должен сидеть в городской администрации и вести прием. За стеной плещется вода и слышны глухие удары: ванна маловата, мои коллеги бьются коленями и локтями о ее стенки. Утро, а я уже так устал! Я поворачиваюсь лицом вниз. Мне хочется увидеть продолжение сна, узнать, за что я отдал всю свою наличность, но вместо этого мне снится большое дерево, в дереве дупло, я просовываю в дупло руку, нащупываю что-то мягкое, но за спиной слышно жужжание — я вынимаю руку, на ней дикий, горьковатый мед, а на меня налетают пчелы. Я отмахиваюсь, бегу, пчелы жалят меня в промежность. Я просыпаюсь. Надо подмыться, почистить зубы, позавтракать…
…Я только успеваю натянуть брюки, а в дверь деликатно стучатся. Так может стучаться только Извекович. Я открываю дверь — точно, это он: костюм, галстук, розовый платочек в кармашке пиджака, розовая рубашка, узкое лицо, улыбка. Возраст выдают зубы. Зубам Извековича, длинным, чуть желтоватым, тесно во рту. Они с Тамковской уже позавтракали: маковая росинка застряла между верхними резцами, крохотная веточка укропа нежно обхватывает левый нижний клык. Этот клык чуть белее других зубов.
— Я вас побеспокоил? — Извекович, пройдя в дверь, оглядывается, садится в кресло.
— Нет, что вы! Я буду, с вашего разрешения, одеваться. Я еще не завтракал. Что там?
— Могли бы класть побольше мака в булочки, а зеленый салат не заливать майонезом. Мне пришлось попросить без оного. Кофе средний. Сметана.
Взгляд Извековича приковывает пустая упаковка из-под прокладок. Он смотрит на нее, потом на меня, скашивает глаза в сторону закрытой двери в ванную. Прислушивается. Вновь смотрит на меня. Я беру упаковку, комкаю, кидаю в мусорное ведро. В ведре она распрямляется, из ведра вылезает. Я забиваю ее в ведро ногой. Моя нога застревает. Я сажусь на кровать, стаскиваю ведро с ноги, ставлю ведро под журнальный столик, ведро заваливается набок, упаковка вываливается на пол.
— Вы в номере курите? Не возражаете? — Извекович вытаскивает из кармана портсигар. Не иначе, как с самолично набитыми сигаретками. — Спасибо…
Я встаю, заправляю в брюки рубашку, застегиваю молнию. Мое лицо в зеркале кажется бледным, под глазами круги. Меня мучает жажда.
— Сок там есть? — спрашиваю я.
— Сок? Есть, конечно есть… Я тут подумал, что мы имеем дело с чем-то, лежащим в основе всего.
— Позвольте я отгадаю. Это…
— Это то, что начинается на «с» и на чем все держится.
— Так-так… Суп-салат-соус. Соус? Я угадал?
— Я имел в виду страх, Антон! Страх и вырастающие из него фобии… И то и другое — самое важное, и то и другое — фикция, фантазия, химера. Если и было нечто, объективно могущее стать его продуцентом, сам страх и все из него вырастающее имеет такое же отношение к реальности, какое к ней имеют наши беспомощные методики. В лучшем случае мы можем увидеть параллелизм между плоскостью, где присутствует причина, и плоскостями, где обитают страхи, фобии и комплексы. Вы следите?
— Конечно! — я сажусь в кресло напротив Извековича. От самокрутки Извековича исходит пряный аромат. Мне хочется такую же, но натощак я не курю. Это вредно. Курение может сократить мою жизнь. Я наливаю в стакан воду из кувшина и пью маленькими глотками.
— Я вас задерживаю? — Извекович ищет пепельницу, стряхивает пепел на блюдце, на котором стоял стакан.
— Ничуть, продолжайте, пожалуйста.
— Важно, как подобные проблемы живут в голове наших клиентов. Важны не их тараканы, а поступки и действия, которые они предпринимают, пытаясь страх победить. Если суметь заставить таких клиентов изменить стратегию и тактику борьбы с фобиями, изменить реакции на страх, то фобии, как функциональные расстройства, исчезают.
Я поднимаюсь из кресла.
— Пойдемте, мне надо что-то ввести в организм, — говорю я.
— Но вы со мной согласны? — Извекович гасит сигарету, двигает блюдце, задевает им что-то лежащее на столике.
— Конечно! — я надеваю пиджак. — Не далее как по дороге в этот прекраснейший городок я говорил о том же. Вы с Ольгой Эдуардовной мне оппонировали. Теперь встали на мою позицию. Что… Что вы там рассматриваете?
У Извековича в руках маленькая коробочка. Темный, тускло бликующий металл. Извекович взвешивает коробочку на ладони. Смотрит на меня.
— Что это? — спрашивает он.
— Понятия не имею. Это, кажется, было в номере. У вас такой нет?
— Нет. Я бы заметил. Из чего это сделано? Такая тяжелая. Вы открывали? Интересно — что там внутри?
— Запасные батарейки для пульта. Жвачка или шоколадная конфетка. Презервативы. Что-нибудь от головной боли. Одним словом — сюрприз от администратора гостиницы.
— Как она открывается? — Извекович крутит коробочку и так, и этак.
— Нам сейчас не нужны презервативы, Роберт. Пойдемте, я что-нибудь съем, вы выпьете еще чашку кофе.
Извекович кладет коробочку на столик, мы выходим из номера, идем по коридору, спускаемся по лестнице, заходим в ресторан. Большой стол с большим блюдом. На блюде — остатки того, что принято называть «нарезкой». Миска с остатками салата. На краю стола баночки с йогуртом, стаканчики со сметаной. Пахнет вареными сосисками и убежавшим молоком. Я накладываю на тарелку несколько кусочков колбасы, беру хлеб, баночку йогурта. Кувшин, в котором был сок, пуст. Извекович решает за мной поухаживать. Он идет с кувшином на кухню, возвращается с соком, наливает мне большую чашку кофе, приносит сливки, сахар, садится напротив.
— Так о чем вы хотели поговорить? — спрашиваю я. — Выкладывайте, Роберт, колитесь — что вам надо?
— Вам не кажется все это странным? — задав вопрос, Извекович встает, приносит себе кофе, морщась отпивает глоток. — Здесь же собственно ничего не произошло. Ну, кто-то спьяну или под воздействием какого-нибудь наркотика увидел того, кто должен мирно лежать в могиле. Ну, тот, кого якобы увидели, был человек непростой. Политика, коррупция. Но зачем здесь мы? Вчера я обсуждал это с Ольгой Эдуардовной. Она тоже не может понять. К нам вчера вечером пришла масса людей, но никто не говорил о своих личных проблемах, даже — о самом покойнике как человеке. Только о местных властях, о будущих выборах, о том, что якобы оживший покойник мешал местной власти… Знаете, — Извекович ставит чашку на блюдце, причмокивает, смотрит по сторонам, чуть наклоняется вперед, — мне кажется — мы здесь для прикрытия. Пока не знаю — чего именно, но нас прислали сюда не для оказания психологической помощи. Я заговорил о терапии фобий просто потому, что меня давно интересует эта тема. Помню, мы обсуждали еще в Париже, что в нашей голове принципы бытия и возможности познания составляют сложную сеть, у каждого свою, вне зависимости от интеллектуального уровня, и эта сеть превращается в некие предпосылки будущих действий. Не важно — верны ли они в конечном счете или ложны, но они важны для нас как возможность самоподтверждения. Понимаете?
— В общих чертах.
Я жую колбасу. Она соленая и жесткая. Вот сок прекрасен — холодный, свежий, с мякотью.
— Наши страхи — плод придаваемых событиям значений. Здесь же, — Извекович делает широкий жест, — что-то произошло со значениями. Они несут в себе страдание. Я помню… Вы слушаете?
— Да, конечно. Только меня волнует не конспирология, а то, когда и как я вернусь домой. Мне важно выполнить порученную работу, а потом…
— …трава не расти. Я знаю, вы так часто говорите, это у вас такой камуфляж, я вас понимаю — вы не хотите, чтобы кто-то увидел ваше подлинное «я», а оно…
— Роберт, пожалуйста…
— Хорошо, хорошо… Но страх все-таки не всегда появляется как результат пережитого события или ожидания такого события в будущем. Впрочем, возможно, все гораздо проще, чем можно подумать, и гораздо сложнее, чем можно понять.
— Лакан?
Извекович не отвечает, он допивает кофе.
— У меня нехорошее предчувствие, — говорит он и ставит чашку на блюдце. — Нечто подобное я ощущал перед тем, как мне пришлось срочно ликвидировать бар в Бангкоке…
— Роберт?
— К вам пришли, — Извекович встает, поправляет галстук. — Увидимся…