Дмитрий Стахов – Свет ночи (страница 10)

–Покойника? Ну конечно! — полицейский говорит еще тише, смотрит в сторону, губы его еле шевелятся. –Я первый тогда к ларьку подошел, увидел — стоят, разговаривают…

— Кто разговаривает?

— Ну эта, Бадовская. И, как их…

— Боханов и Бузгалин.

— Да, они. Они втроем и Лебеженинов. Меня увидели, встали так, стеной и дали ему убежать.

— Убежать? Он бегает?

— А что? Мужик молодой, здоровый. Припустил как заяц. В одной руке пакет, в другой банка пива. Мне Боханов, он в школе полиции учится в области, говорит: что, мол, тебе нужно?

— А кто вас вызвал?

— Продавщица. Позвонила, голос дрожит, а-а-а, у меня покойник пиво покупает!

— Вы в это верите?

— Ну как не верить, если я своими глазами видел? Начальство — не верит. Перевело на патрульно-постовую, а раньше я с оперативниками был. Они считают, что я — он щелкает по горлу — из-за этого Лебеженинова и увидел. А я в тот день только баклажку пива. Под сериал. Ну, ладно, извините, заболтался…

…От калитки к церкви ведет обсаженная шиповником тропинка. Пахнет прелой листвой, чем-то сладким и пряным. Под ногами влажно хрустит гравий. По боковому ответвлению от тропинки я дохожу до идущей от ворот аллеи, останавливаюсь почти у самой паперти. Могилы справа от нее совсем старые. Некоторые надгробия покосились. На одном, из темно-красного гранита, читается золотом «рал-майо ироти». Я подхожу ближе. Теперь видны и те буквы, с которых позолота сошла. Генерал-майор Сиротинский умер 13 января 1887 года. Дата рождения поросла мхом. Могилы слева поновее. Бетонные плиты. Фотографии. Несколько увенчанных звездами пирамид. Тропинка петляет меж ними, уводит к высокому берегу реки, с аллеи видно, что на берегу могилы совсем новые, над ними уже не нависают тяжелые ветви лип, разве что буйно растет все тот же шиповник. Мне кажется, что за мной наблюдают, но я не оглядываюсь, иду к берегу реки.

Дождь прекращается, выглядывает солнце. Оно освещает мраморные черные надгробия новых могил, на которых выгравированы портреты молодых людей, а даты смерти почти всех близки друг к другу. Я останавливаюсь и слышу за спиной чьи-то шаги.

— Это все наши…

Священник выглядит молодо, редкая бородка еле прикрывает узкий своевольный подбородок, высокий лоб, бледная кожа, тонкогубый широкий рот, чуть впалые щеки. Скуфейка сдвинута к затылку.

— Ваши?

— Да, — священник кивает. — Их поубивали во время второй войны. Первая была в девяностых. Они лежат там, — он поворачивается так, словно страдает радикулитом, тяжело, всем плотным, мускулистым телом. — За церковью. Их отпевал отец Паисий. До того как впал в детство. Для этих места уже не хватило.

— Их отпевали вы?

— Да.

— Кто с кем воевал?

— Те, которые за церковью, между собой. Эти — он кивает на новые могилы — с теми, кто решил поделить то, что было уже поделено. Или — хотели отнять. Значения это не имеет. Никакого. Смерть прибрала всех.

— Кто победил?

— Эти проиграли.

— А у победителей совсем не было потерь? Или победители и побежденные лежат вместе?

— Вместе. Здесь все равны.

Могил здесь около двадцати—двадцати пяти. Большие потери для маленького городка. На черном могильном камне ближайшей ко мне могилы выгравирован в полный рост молодой человек в костюме, в расстегнутой почти до пупа рубашке, с сигаретой в правой руке, опирающийся левой на капот «мерседеса». Можно прочитать даже регистрационный номер. На соседней ни имени, ни даты смерти, ни даты рождения. Черный камень и только надпись — Смелян.

— Это фамилия?

— Это кличка. Здесь таких много.

— Никто не знает его настоящего имени?

— Я знаю. Его друзья поставили такой камень. Потом они погибли тоже.

— А их могила?

— Там, дальше, среди свежих.

— У вас большое кладбище.

— Люди умирают. Так уж заведено.

— Некоторые с этим не согласны. Или пытаются что-то сделать.

— Это ничего не меняет. Бог дает, Бог забирает.

— Получается, не всех. Точнее, забирает, но не полностью.

— Есть такая ложная, вредная теория, будто существуют покойники, которые не знают о том, что они умерли. Будто они думают, что продолжают жить, что не умерли, а их жизнь просто вступила в некую новую фазу. Но есть и такие, которые начинают понимать, что умерли, но этому противятся. С этим не согласны. Бунтуют.

— И тот, чья могила там, среди свежих…

— По этой теории живыми покойниками люди становятся тогда, когда Бог теряет к ним интерес. А те, кто бунтует, хотят интерес к себе вернуть.

— Да, вредная теория.

— Что ж, я иду запирать церковь. Через десять минут буду у калитки. Если хотите продолжить разговор, жду вас возле нее. Провожу до автобусной остановки.

Священник идет к церкви. Выгравированные на мраморе павшие смотрят ему вслед. Вместе со мной. Он доходит до высоких лип, растворяется меж ними. Я иду к берегу реки. Доллар, Щука и Мамура покоятся у самого обрыва. У последнего широкая улыбка, толстая цепь на шее, он сидит за столом, на столе — бутылка, рюмки, тарелка, на тарелке — большая рыба, ее хвост свешивается на скатерть. Следующей весной их гробы могут оказаться в реке. Могилу Лебеженинова решили уберечь от талых вод, выкопали подальше от оврага, по которому они весной несутся в реку. Могильный холм привален бетонной плитой. Так вот как тебя! Плитой! Мне становится смешно — будто тяжесть плиты сможет удержать того, кто вроде бы уже не имеет веса, кто бестелесен, чье появление — мираж, обманка. Я разглядываю плиту. Ее, судя по следам, притащили сюда несколько человек, и сделали они это совсем недавно. У одной из сторон плиты присыпан влажным крупным песком уходящий в глубь могилы неширокий ход. Вряд ли сквозь него может пролезть взрослый человек. Я присаживаюсь на корточки, ощупываю песок, запускаю в ход руку. Думаю о том, что тот, кто сейчас в полудреме находится внизу, может меня схватить. Что мне тогда делать? Звать на помощь открывшего засов калитки полицейского? Упираться другой рукой в плиту, пытаться пересилить ожившего мертвеца? Сильнее ли мертвые живых? Есть ли у живого шанс победить мертвого? Неподалеку, вихляясь и поглядывая на меня, ходит ворона. Посланник врага человеческого. Вороне не нравится мой взгляд. Она отпрыгивает в сторону, каркает, взлетает, быстро набирает высоту, закладывает вираж, уходит в сторону реки. Мне кажется, что снизу кто-то тянется навстречу моей руке. Я ощущаю вибрирующую теплоту. Мне хочется засунуть руку глубже, но я чувствую, как затекают ноги. К тому же мне просто больно сидеть на корточках. Я же не выпил утреннюю порцию лекарств. Я поднимаюсь, стряхиваю с руки влажный песок. Он пахнет чем-то горьким, он жирный и почти красный. Меня передергивает. К горлу подкатывает тошнота.

Я подхожу к краю оврага. Внизу ржавеет кузов «жигулей», разбросаны пластиковые бутылки. Солнце начинает зависать в центре неба, лес на противоположном берегу реки темнеет. По дну оврага пробегают две крупные собаки. Одна из них поднимает морду, показывает большие белые клыки…

…Священник стоит у калитки, по другую ее сторону полицейский сержант, любитель быстрорастворимой лапши, поправляет ремень короткоствольного автомата.

Мы выходим, полицейский навешивает замок. Священник оборачивается, выпростав из рукава рясы крепкую руку, осеняет и полицейского и калитку двумя широкими крестами.

— Я имел неосторожность сказать в вашей городской администрации, что не исключаю возможности того, что покойник и в самом деле восстал из гроба. Не как, конечно, — я скашиваю взгляд на висящий на груди священника крест, и тот быстро закрывает его рукой, — ну, вы понимаете, а восстал по совершенно другому, так сказать, поводу. Он как бы пробный шар тех сил, которые хотят проверить наш мир, пощупать его, проверить устойчивость. Он ожил, чтобы была обкатана на практике идея, будто прошедший через смерть, опаленный, так сказать, краешком адского огня, выступает в качестве посланника, несущего весть.

— Вы так все и сказали в администрации?

— Нет, что вы! Конечно, нет. Я сказал только, что мы имеем дело с поразительным явлением и нельзя исключать реальность всего происходящего. А судить кого-либо мы не вправе.

— Ну, слова, что судить мы не вправе, для них елей… — Священник хмыкает. — Вам лучше поскорее закончить свои консультации и ехать домой, — говорит он.

Мы идем по обочине дороги.

— Мне все говорят, что надо уехать, — говорю я. — Что здесь во всем разберутся сами. Вы тоже так считаете?

— Я никак не считаю, — говорит священник. — Раз вас позвали, значит сделано это не зря. Вот только мы с вами как бы по разные стороны. Не противники, нет, но то, что делаете вы, для меня невозможно.

— Вы, значит, не занимаетесь психокоррекцией? Терапией?

Он крестится.

— Вы считаете, — голос священника становится жестким, — что люди, которые приходят к вам на консультацию или которых к вам приводят, стремятся к независимости, к спонтанности, к творчеству. Даже если не знают, что такое независимость, спонтанность, творчество. Ведь вы ими манипулируете, вы им вкладываете эти стремления, приписываете их. Вы заражаете их гордыней, подбиваете на борьбу, — он вновь крестится. — А моя задача помочь людям быть теми, кто они на самом деле. И принять вещи такими, какими они являются на самом деле.

— И грехи тоже принять?

Он смотрит на меня с улыбкой.

— Людям надо быть благодарными за то, что они не способны к творчеству, что они зависимы, что не могут быть спонтанными и импульсивными. Люди не творцы, а творение. Они должны бояться самих себя, молиться и благодарить.