Дмитрий Совесть – Не буди Лихо. Первая часть. (страница 6)

– Ты куда это, с ножом? – его голос был низким и хриплым от сна. – Убить кого собрался?

– А ты куда? – выдохнул я, опуская клинок и чувствуя, как дрожь в коленях сменяется стыдом.

– Вниз, не чувствуешь, что ли? – он потер плечи, вздрогнув. – Холодина, как в леднике. Печь остыла начисто, надо дров подбросить, а то завтра все трубы перемерзнут. А ты-то чего как призрак бродишь?

– Ты шорохов не слышишь? – прошептал я, снова настораживаясь. – Скребется кто-то. В пол. Олег нахмурился, замер и прислушался. Но в доме сейчас царила гробовая тишина.

– Нет, – покачал он головой. – Ничего. Ветер, наверное, по углам воет. У тебя опять, что ли, кошмары эти?

– Да нет у меня кошмаров! – уже злясь, прошипел я. – Я их наяву слышал! Вот, прямо здесь!

– Ладно, ладно, не кипятись. – Он тяжело вздохнул. – Пошли, глянем вместе. Только нож-то убери, а то сам себя порежешь.

Мы спустились вниз. Холод на первом этаже был таким же пронизывающим. Я, не раздумывая, влез на теплую печь и принялся водить ладонью по шершавым бревнам потолка, пытаясь найти то место. И мои пальцы наткнулись на них. Я поднес свет вспышки вплотную.

На потолке, на самом стыке бревен, зияли свежие, глубокие царапины. Не просто зазубрины – это были именно следы, несколько параллельных борозд, очень похожих на следы когтей какого-то крупного существа.

– Олег, глянь! – позвал я его, но заметил, что брат не двигается с места. Он стоял у стены и с неподдельным недоумением вглядывался в большой спиртовой термометр. – Ну, что там? – спросил я, слезая с печи, леденея внутри от его выражения лица.

– Да двадцать пять градусов показывает, – произнес Олег медленно, сдавленно.

– Двадцать пять. А в доме… а в доме, будто из морозильника ветер дует. Как такое возможно? Не иначе, сломался…

– А тут следы, – перебил я его, голос срывался. – Когтей. На потолке. Свежие.

– Да ладно? – Олег нахмурился, подошел и ловко, по-хозяйски, взобрался на печь. Он провел подушечками пальцев по царапинам, вглядывался, щупал глубину. Лицо его стало серьезным. – И правда, – пробормотал он. – Похоже на когти. Но не мышь и не кошка – те мельче. Похоже на птичьи… большие. Знаешь, как орлы на костях следы оставляют, такими полосками.

– У тебя что, орел тут по ночам похаживает? – попытался я пошутить, но получился лишь нервный, сдавленный смешок.

– Если бы, – фыркнул Олег, но без тени улыбки. – Животину в дом стараемся не пускать. Как ты сам заметил, ни кошек, ни собак у нас тут нет. Чистота.

– Ну и что тогда это было? – голос мой сорвался на визгливую нотку. – Кто-то вломился, сломал градусник и поточил когти о твой потолок?

Мы молча, плечом к плечу, обошли весь первый этаж, проверяя массивные щеколды на окнах и тяжелый железный засов на двери. Все было надежно заперто изнутри. Ни единого признака взлома.

– Что будем делать? – спросил я, наконец, ощущая, как паника снова подбирается к горлу. – Спать по очереди, с дежурством?

– Не нагнетай, – отмахнулся Олег, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он сам выглядел встревоженным. – Все живы-целы, дом тоже. Наверняка всему есть разумное объяснение. Просто не знаем мы его. Пошли спать, вроде и правда теплее становится.

– Ну, хозяин – барин, – безропотно вздохнул я, понимая, что спорить бесполезно.

Но уснуть в эту ночь так и не смог. Я лежал, укутавшись с головой, и прислушивался. И сквозь шум ветра за окном мне снова чудились звуки. Теперь они доносились из разных углов: то тяжелые, шаркающие шаги в коридоре, то скрежет по стене, будто кто-то точил когти о бревна. А пару раз мне почудился тихий, скрипучий смешок, от которого кровь стыла в жилах и волосы шевелились на голове. Каждый раз я выскакивал из комнаты с ножом наготове – но коридор был пуст и тих, и только мое бешеное сердцебиение нарушало зловещую тишину.

Под утро, когда за окном начало сереть, изможденный мозг наконец отключился. Я провалился в тяжелый, беспокойный сон, полный ледяных теней и когтистых лап.

А проснулся от громкого, испуганного вскрика Лидии и звона бьющейся посуды. Сердце прыгнуло в пятки. Я сорвался с кровати, на автомате схватил нож и стремглав бросился вниз по скрипучей лестнице.

На кухне я застал следующую картину: Лидия стояла на коленях перед лужей молока и осколками глиняного кувшина, который она широкой щеткой сметала в совок. Лицо ее было бледным. Конечно, вот измененный диалог с добавленными фразами, полностью соответствующими стилистике и характерам персонажей.

– Что случилось? – выдохнул я, засовывая нож за резинку штанов.

– Ужас какой-то,– она вздохнула, не глядя на меня. – Вчерашнее молоко, идеальное, с вечера… все до капли прокисло. Прокисло, будто его неделю в тепле держали. А я, дура, наклонилась понюхать… – она содрогнулась, – и оттуда, со дна, этот… этот зародыш всплыл. Белый, сгусток, с прожилками… Господи, даже говорить противно. Я от неожиданности – кувшин и выронила. А ты чего с ножом?

– Я всю ночь не спал, – признался я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – На «топотуна» и «скребуна» охотился. А где же этот зародыш?

– Выкинула сразу, в помойное ведро. Он такой мерзкий был, склизкий… Смотреть противно.

– Как он вообще туда попал? – не унимался я. – Ты же говоришь, с вечера кувшин был нормальный.

– Понятия не имею, – Лидия развела руками. – Чистый кувшин, крышка была прикрыта. Как это вышло – ума не приложу.

Я прислонился к косяку.

– Чертовщина какая-то, и всё тут. То сонные параличи, то молоко за ночь прокисает, то царапины на потолке…

– А, да, царапины, – Лидия подняла на меня свои ясные глаза, в которых читалась не усталость, а какая-то отрешенная покорность. – Олег сказал утром, когда Олесю в школу собирали, что вы их над печкой нашли.

– И что ты по этому поводу думаешь? – спросил я, внимательно следя за ее реакцией. Она вдруг улыбнулась, но улыбка эта была какой-то горькой, невеселой.

– Ну, кикимора у нас, наверное, поселилась. Или домовой рассерчал, – она сказала это тихо, без смеха. – На вечер ему молока в блюдце налью, будем задабривать.

– Ты щас серьезно?– я не понял, шутит она или говорит всерьез.

– Да нет, конечно, – она махнула рукой и снова наклонилась к осколкам. Но через мгновение добавила уже совсем тихо, больше для себя: – Но молока оставлю. Вдруг и правда… чтобы вам спалось спокойнее. Может, даже печений ему каких напеку, пусть с молоком поест.

Дальше день прошел без приключений, если не считать общего гнетущего настроения, висевшего над домом, как сырая промозглая тряпка. Я в основном гулял по округе, пытаясь развеять тягостные мысли и разобраться в том, что творится. После вчерашней ночи с ее ледяным холодом и скрежетом когтей по потолку воздух в срубе казался слишком густым и давящим, хотелось простора, даже такого унылого и промозглого.

Николаевка встретила меня тем же запустением, что и в первый день. Проселок вился между покосившимися избами, большинство из которых давно уже не видели жизни. Пустые глазницы окон, провалившиеся крыши, заросшие бурьяном дворы. Казалось, сама земля здесь устала и смирилась с медленным угасанием. Я шел, засунув руки в карманы куртки, и вглядывался в эти руины, пытаясь представить, какая жизнь кипела здесь когда-то. Теперь лишь изредка попадались признаки обитаемости: дымок из трубы, прибранный палисадник, но в основном – тишина и забвение.

Ноги сами вынесли меня на окраину деревни, к небольшому пригорку, где на фоне серого неба чернел силуэт старой деревянной церквушки. Даже с расстояния было видно, что от нее мало что осталось. Подойдя ближе, я окончательно убедился в этом. Когда-то беленые стены почернели от времени и влаги, резные наличники на окнах облупились и покосились. Колокольня, кривая и скособоченная, словно молила небо о пощаде. Крест на маковке давно сгнил и упал, его остатки валялись в крапиве у входа.

Я толкнул скрипучую, полуоторванную дверь и зашел. Внутри было еще печальнее. Пол прогнил и проваливался местами, открывая взгляду черную яму подполья. Пахло сыростью, прелью и мышиным пометом. От былого убранства не осталось и следа – ни икон, ни росписей, ни скромного деревянного иконостаса. Голые, обшарпанные стены, заляпанные грязью и какими-то непонятными надписями. В углу валялась куча какого-то тряпья и пустые бутылки – явные следы чьего-то недавнего, но безрадостного пристанища. Сквозь дыры в крыше лился тусклый серый свет, высвечивая миллионы пылинок, кружащих в затхлом воздухе.

Я стоял посреди этого запустения, и в голову сами собой полезли самые дикие мысли. А вдруг Олег и Лида, сами того не ведая, правы? Не домовой ли это так буянит? Или, того хуже, кикимора, о которой в шутку упомянула Лидия? Может, все эти легенды и бабушкины сказки – не просто выдумки? Молоко, которое прокисло за ночь… Леденящий холод, необъяснимый для печи в которой горит огонь… Следы когтей на потолке… Сонные параличи на троих в одну ночь… Слишком много совпадений для рационального объяснения. Слишком уж все физически осязаемо.

Я мысленно едко усмехнулся сам себе. Да брось, Серега, опомнись! Ты же взрослый человек, а не суеверная бабка. В XXI веке верить в какую-то мистику? Это же полный бред. Наверняка есть логическое объяснение. Массовая истерия на почве стресса. Отравление спорами плесени где-нибудь в углу. Или, того лучше, нам в воду кто-то подсыпает какую-то дрянь, вот нам всем и чудится. Если бы вся эта нечисть действительно существовала, об этом бы все давно знали! Собрали бы отряды, вооружились святой водой и серебряными пулями, как в кино. А так – тишина. Одни легенды.