Дмитрий Соловей – Живи и ошибайся 3 (страница 35)

Возьмите, к примеру, чесотку, та ещё дрянь. Отчего-то я считал, что это кожная болячка наподобие грибка. Лёшка мне справочную литературу подсунул, где я вычитал, что вызывается это заболевание чесоточным клещом. Живет он под кожей и выбирается в ночное время суток. В верхних слоях кожи самки роют ходы, где откладывают яйца, вызывая зуд и аллергическую реакцию на коже.

Отчего-то при заражении чесоткой характерна сезонность. Мы заметили, что осенью или зимой таких больных больше. Это связано с биологической активностью клещей. И что самое паршивое, в это время чесотку никак не лечили. Так-то врачи пытались с ней бороться. Даже ртуть прописывали больным, но это из числа именитых. Крестьянами никто не занимался, считая, что они от такой болячки не подохнут. Раз могут работать, то чего волноваться?

Мы в качестве лечения могли предложить серную мазь. Как говорится, дёшево и сердито. «Сердито» — это по причине моего гнева, когда я эту процедуру среди крестьян внедрял. Эффект от мази не моментальный. Требуется не менее недели втирать её в кожу по всему телу (аромат еще тот!). Только на восьмой день можно сменить всё бельё. Как нательное, так и постельное. И сразу же в баньку, где для улучшения эффекта нужно помыться дегтярным мылом.

Как правило, чесоткой болела вся семья и требовалась серьёзная профилактика повторного заражения. Не только вещи, но и бытовые предметы нужно тщательно отмывать. И в идеале пользоваться тем нательным бельём, что подвергалось обработке не ранее чем через двое суток.

При таких условиях возникало много проблем. Я же обычно зимой устраивал поиски чесоточных. А как отследить соблюдение всех норм? Не самому же неделями сидеть в деревне, контролируя больных. В результате получалось, что семья повторно заражалась от своих собственных вещей. И тут их снова навещал барин, злой и сердитый. Шпынял, гонял и заставлял по новой натираться серной мазью. Почти четыре года выводили чесотку на наших землях.

Куроедов с подобной напастью справился гораздо быстрее. У него в течение месяца чесоточных не осталось. Но я такие методы не использовал, старался просвещать народные массы без крутых мер.

Зато после мои крестьяне разбирались в методах борьбы с чесоткой гораздо лучше петербургских профессоров. И, конечно же, мы в обязательном порядке устраивали профилактику и карантин для всех пришлых, невзирая на сословия. Фёдор как коршун кружился над каждым, кто осмеливался возражать, пытаясь прорваться к старцу на проповедь, аргументируя свои действия тем, что без мазей и мыла излечится одним словом Божьим.

В общем, гигиена наше всё. При клинике в Александровке баня и помывочная были устроены в обязательном порядке. И снова возникла проблема с водой, которую носили ведрами от реки.

— Может, как-то локомобили приспособить для этого дела? — предложил я деду. — Пилили же мы шпон на ременной передаче от них.

— Приспособить не вопрос. Было бы к чему тот ремень цеплять, — напомнил дед про отсутствие насоса.

Со своими поместьями и производствами мы были ориентированы на сельское хозяйство, химию и строительство. Любые крупные металлические изделия приходилось заказывать на стороне.

— Привезут летом насос, не переживай, — успокоил меня дед. — У вас и пациентов-то считай, что нет.

— Есть уже три человека, включая отпрыска Данненбергов, — ответил я.

Два человека, которые также попали в клинику, были из куроедовских крестьян. Не то по приказу самого Куроедова, не то по личной инициативе управляющие избили палками этих двух мужиков так, что те находились на грани жизни и смерти. Как добрались бедолаги до Александровки, отдельная детективная история.

Мне же одна из деревень в подарок от Куроедова досталась. Она граничила с небольшим лесочком рядом с Несмияновкой и карьером с горючим сланцем. Сланец, заготовленныей летом, доставляли для котельных каждую неделю на телегах.

Именно к этим возницам и прибились двое куроедовских мужиков. Удивительно, как ещё не замёрзли по дороге. Помимо ран, добавилась простуда из-за переохлаждения. Лёшка лично решил выхаживать этих мужиков, попутно обучая санитаров, как бинтовать и обрабатывать раны.

Каждому из куроедовских крепостных досталось по двадцать пять палок. Практически смертельная «доза». Двадцать пять палок приравнивались к семидесяти ударами розг. Больше ста розг обычно не назначали, это уже считалось стопроцентно смертельно. Розги обычно были популярны летом. Зимой их заменяли палками. По мне, и то и другое — садизм. А ведь батюшка наш чуть не каждую неделю проповедовал отказ от телесных наказаний, особенно для детей. Доходчиво пояснял, как ослабевает тело. Да и я, не помню сколько раз, пытался вдолбить Куроедову, что он всеми этими экзекуциями не народ в строгости держит, а теряет людской ресурс, который мог бы работать и приносить прибыль.

Всё без толку. Мировоззрение помещиков изменить слишком сложно. Они с малолетства привыкли ко вседозволенности по отношению к крепостным. Куроедов не раз хвастался, как крепостную Лушку ему батюшка для утех тела к тринадцати годам подарил. Девственницей пятнадцатилетняя девка не была (батюшка её уже опробовал), зато ни в чём отказать малолетнему барчуку не должна. А та как раз сопротивляться стала. Ну как сопротивляться? После нескольких дней конкретного изнасилования начала взывать к милосердию. И получила вместо него порку на конюшне.

Забили девку до смерти, а молодой Ксенофонт Данилович лично за этим наблюдал. Померла, и ладно. Это же скот, считай. Баб никто не учитывает в подушных сказках. За убийство положено судить любого, но на местах закон по отношению к крестьянам никогда не соблюдался.

Но это всё было давно. По идее, крепостные Куроедова уже почти свободные люди. Николай I в манифесте зачем-то дал два года на выход крестьян из зависимости. Причины этому я не видел. Нет бы «отрубить хвост» сразу, а его начали резать по кусочкам. Лёшка предположил, что дата указана исходя из Российских расстояний. Мол, пока доведут манифест до дальних восточных земель, не меньше года пройдёт. Зато никто не упрекнёт помещиков в исполнении приказа государя. В ответ я заметил, что чем дальше на восток, тем меньше крепостных. Они-то как раз в центральной части России сосредоточены. В любом случае освобождение крестьян — сложный и проблемный вопрос.

— Как те двое бедолаг? Выживут? — спросил я, заявившись в больницу.

— Кто его знает? — не стал Алексей давать оптимистических прогнозов. — Почки отбиты, рёбра сломаны. Ходят под себя кровью. Я своим младшим помощникам лекцию с примерами на плакатах устроил. Они у меня писать умеют, законспектировали симптомы. Если помрут, то сделаем вскрытие и подробно исследуем, если же выживут, пристрой этих мужиков куда-нибудь на лёгкую работу.

— У них наверное семьи есть? — стал я прикидывать.

— Есть, и это меня беспокоит, — подтвердил Лёшка. — Ты же знаешь Куроедова. Начни на него наседать и совестить, сделает всё наоборот.

— Пожалуй, стоит мне доехать до Несмияновки, вдруг с соседских земель народ побежал, а мои не знают, куда их пристроить?

— Лучше бы их спрятать подальше от Куроедова.

С этим я согласился. Формально сбежавших крестьян нельзя считать беглецами. Закон будет на их стороне. Объявили себя свободными и ушли, помещик уже не имеет права никого вернуть. На его землю, пусть и взятую в аренду, такие «беглецы» не претендуют, значит, и власти бывшего хозяина над ними нет.

В Несмияновку я отправился через два дня, взяв с собой десяток самых надёжных людей, в ком был уверен и кому доверял. Собрал в поездку настоящий обоз, куда загрузили, помимо продовольствия, немного травяных лекарств и сладких леденцов (тоже лечебных). Это детям, и вообще для поддержания моего имиджа.

Двигались мы не особо торопясь, попутно заехав ещё в две деревни. Посмотрел настроение крестьян, ну и послушал, понятное дело. В Корнеевке ко мне подошли два молодых мужика с просьбой устроиться подмастерьями к плотникам в артель. Снова напомнил, что они люди свободные и сами решают, что им делать дальше, но инициативу одобрил. Плотники у нас будут востребованы долгое время. Надеюсь, пароходы станут рентабельным транспортом для различных перевозок.

В целом настроение крестьян на моих землях было хорошее. Рожь и пшеницу я им выделил в начале осени за символическую цену. Сами они не сеяли этим летом, но на зиму все были с хлебом и хорошим урожаем картофеля.

Сытная жизнь сказалась и на общем здоровье жителей деревень. К тому же я часто проводил профилактику. Кроме пяти-шести сопливых малышей, больных в двух поселениях не обнаружил. Для начала февраля неплохой показатель. Это меня порадовало и воодушевило.

Алексей этой зимой был занят в клинике и не проверал учёбу, но школы в деревнях не пустовали. У нас подросли собственные учителя. Поговорил я и с ними. Мишка Ильин, работающий учителем в Корнеевке, был всем доволен. Он давно не крепостной и на окладе. Менять я ничего не собирался, продолжая платить зарплату, поскольку эта сумма для моего бюджета не была критичной. Пусть будет подобная благотворительность.

Мишке всего восемнадцать, но у крестьян он пользовался авторитетом. Деревенские собственного учителя уважали, а девки обхаживали. Раньше он ещё размышлял на какую глаз положить. Чтобы свободному жениться на крепостной, нужно её изначально выкупить. А тут такая оказия с царским манифестом. И девки свободные на выбор, и платить за выкуп не нужно. Единственная проблема у Михаила теперь в выборе. Ну, это его дело, пусть сам решает, какая девка парню по душе. Я над ними уже не хозяин.