Дмитрий Соколов – Мединститут (страница 14)
– Он, вроде, племянник ректора, – неуверенно подсказал Агеев. – Мне Толик- интерн говорил.
– А я тебе скажу совершенно точно – не племянник! И никаких родственников у него в местной медицине нет! – возразила Девяткина. – Он вообще со стороны откуда-то.
Интерн, допив кофе, начал подниматься, и на его стул остающаяся троица сразу же бросила сумки-занято.
– Ну кто он тогда? Из «торгашей»? Сынок директора овощной базы? – презрительно хмыкнул Антон. – Принц-инкогнито из оперы Пуччини «Турандот»?
– Может, из КГБ? – предположил Ваня и сам немного ужаснулся. Произносить грозную аббревиатуру вслух, даже среди абсолютно своих, было довольно рискованно. – Или из космонавтов? А что- сытый, мордатый…
– Ребята, хватит, – оборвала Лена. – А то допредполагаетесь. Ясно, что доктор Горевалов – «блатота», и очень мощная. И лучше не знать, почему блатота -меньше знаешь, крепче спишь. Я одно знаю – этот мальчик твёрдо решил стать хирургом. И он им станет, причём в кратчайшее время. И мешать ему не стоит. И не трожь гавно – есть же хорошее правило…
Студенты на несколько минут замолчали и принялись усиленно поедать свои порции.
– Всё, молочная сосиска закончилась! – крикнули с раздачи. – Больше сегодня не завезут! Завтра пораньше приходите!
Очередь, разочарованно загудев, начала распадаться и расходиться. В буфете стало свободнее.
– А Лом- он сам-то кто? – решился спросить Агеев.
– Хирург, – кратко ответил Булгаков. – Но с большой буквы.
– Это я и сам понимаю. Огнестрел у него здорово получился…
– У нас, – поспешил поправить Антон, – это я Виктору Ивановичу тогда ассистировал.
– Ну ты вообще этот… доктор Живаго, – подколол Агеев.
В чём был «прикол», не знали, впрочем, оба. Откуда этот Живаго, положительный он персонаж или нет, ответить никто не смог бы. Но ясно было, что персонаж это сомнительный и вполне годный для дружеской шутки.
– Гигант мысли, отец русской демократии. Но правда, он что, в самом деле доктор наук?
– А что, ходят и такие слухи? – насторожилась Девяткина. – Чего только не придумают.
Булгаков доел вторую порцию, поставил опустевшую тарелку в другую тарелку, взял стакан с кофе. Это был «растворимый кофе» – цикорий, недокипевшая вода, сухое молоко и немного сахара – комнатной температуры. Отпив большой глоток, он ответил:
– Насчёт доктора наук не знаю, но у него зарплата на 90 рублей выше, чем у всех хирургов тут, включая Гиви. Доплата за учёную степень. Так то, что Ломоносов работал в каком-то московском секретном институте старшим научным сотрудником – точно. А СНС меньше чем кандидатом наук быть не может.
– Почему в секретном? – сразу уцепилась Лена.
– Ну, может, и не в секретном, точнее, не в очень секретном. Мне название «Клинический институт экстренной хирургии», например, ни о чём не говорит. К тому же не очень понятно, где он находится – в Москве, но какой-то почтовый ящик… – почти шёпотом проговорил Булгаков и тоже огляделся по сторонам.
Они никогда раньше не беседовали на подобные темы. Вообще-то студентам всегда было о чём поговорить. А подобных тем, таких, которых лучше никогда не затрагивать, они все пять лет учёбы избегали. Но почему? Присяг и подписок с них никто не брал, а вокруг появлялось столько интересного…
– А почему ты так решил? Может, и есть именно такой институт? – возразил Агеев. – Вроде «Склифософского».
– «Склифосовского» он и есть «Склифосовского». «Налетел на самосвал, в Склифосовского попал», – пояснил Булгаков. – Обычная городская экстренка мирного времени. А там, насколько я понял, идёт всякая экстремалка – завалы в шахтах, падения самолётов, аварии ядерных реакторов и подводных лодок, огнестрельные и минно-взрывные ранения. Медицина катастроф… А никаких катастроф в СССР нет и быть не может. Теперь ясно?
– А. Чернобыль, лайнер «Нахимов»… – сообразил Агеев.
– Я так понял, Виктор Иванович и в Афгане несколько раз был, – добавил Антон.– Там ведь настоящая война уже несколько лет, второй Вьетнам. И этих огнестрелов видел…
– А, так вот оно что…
– Только никому! Всё это только мои догадки, ничего мне конкретно Ломоносов не рассказывал, – предупредил Булгаков. -
– Понятное дело. А вылетел – то он за что оттуда? Небось получал хорошо – научная работа, жил в Москве…
– Кажется, аморалка, – хмуро ответил Антон. – У него же сейчас молодая жена, врач- терапевт. Ей лет 27, ну, тридцатника нет ещё. Красивая… С прежней-то он развёлся. Из-за этого, я думаю, он и из «ящика» своего вылетел. Там ведь чуть что, если облико морале не канает, держать не станут…
– А ему сколько? – спросила Лена.
– 52.
– …
Студенты замолчали. Буфет почти опустел. Техничка начала понемногу вытирать со столов и ставить на них перевёрнутые стулья. Пора было идти в учебную комнату. Субординаторы начали вставать и относить грязную посуду на мойку.
– Только никому, – ещё раз серьёзно предупредил Антон. – А насчёт Петрухи – фигня всё. Ну блатной, ну и что с того? Любой блат не всеобъемлющ. Наглая морда и ничего больше. Пусть отсосёт…
(Советская печать, октябрь 1986 года)
На кафедре госпитальной хирургии Наде Берестовой нравилось всё больше и больше. Этот внезапно заболевший Гафнер, об отсутствии которого вся их группа так сожалела вначале, заболел очень кстати. Самарцев взялся преподавать им основы как положено, и было видно, что без необходимого минимума хирургии с кафедры не уйдёт никто из гинекологов. Лекцию он прочёл кратко, сжато, но очень насыщенно. Потом очень кстати провёл клинический разбор – случай и в самом деле был очень демонстративен. И на обед отпустил вовремя, на несколько минут раньше, так что их группа была самой первой в буфете и смогла пообедать без проблем.
– Интересно, подтвердится ли диагноз на операции? – спросила Галя. – Очень бы хотелось посмотреть.
Надя кивнула. Её саму эта мысль необычайно занимала. Перед глазами всё стояла эта девочка со «страдальческим выражением лица», как писали в старых руководствах. Действительно, что же там? Деструктивный аппендицит или внематочная беременность? Вот был бы номер. Хотя гинеколог и отверг всё «своё», второй вариант по мнению Нади не исключался. Ангельский вид пациентки не мог обмануть её намётанный глаз.
– Хорошо, если б он и взялся оперировать, – добавила Галя. – А то перекинет её дежурному – бегай, ищи по всем этажам.
Подруги решили обязательно пойти на операцию. До сих пор они пару раз видели аппендэктомию на предыдущих кафедрах Общей и Факультетской хирургии, но оба раза больные к их приходу уже были разрезаны и хирурги без комментариев вытягивали в рану слепую кишку с воспалённым червеобразным отростком. Но чтобы вот так, сначала осмотреть больную, а потом уже взглянуть на операцию… это выглядело чертовски заманчиво.
Бегать по этажам в поисках больной не пришлось – Аркадий Маркович, собрав студентов, сразу же объявил, что сейчас сам пойдёт оперировать, и пригласил «желающих» поприсутствовать. Несмотря на такую благожелательность, последних отыскалось немного – Надя с Галей и Серёжка Говоров. Тот, хоть и числился в группе хирургов, и в отделении должен был бы ориентироваться как рыба в воде, выглядел неприкаянно, болтался без дела и охотно составил обеим подружкам компанию. Остальная часть их группы была отпущена на «самоподготовку»– это значило, что студенты могут теперь тихонько удалиться с глаз и не мешать врачам заниматься своим делом.
Несмотря на то, что операция готовилась здесь же, во 2-й хирургии, без аборигена Говорова обеим гостьям – Берестовой и Винниченко – пришлось бы трудно: оперблок был огромен, и найти в нём нужную операционную было крайне затруднительно. Вдобавок везде шныряли операционные сёстры с закрытыми масками личиками, особы повышенной стервозности. Те только и следили во все глаза за новенькими студентами и были всегда готовы сделать замечание – там у вас волосы из-под шапочки торчат, там шерстяной свитер из-под халата виднеется, здесь слишком близко к стерильному подошли. Накрашенные ногти Гали, накрашенные итальянским лаком, их особо бесили, но для замечания не было формальных причин.
Серёжка сумел минимизировать эпизоды с этими фуриями и провести девушек в ургентную операционную. Показал, где можно взять бахилы, где лучше встать, чтобы было видно.
– Чего это он так старается?– тихонько спросила Галя.
Надя лишь прохладно пожала плечами, показывая, что не понимает её намёка, что услужливость бывшего парня – давно бывшего – дело вполне объяснимое и естественное.
Девчонка уже лежала на столе, и молодой анестезиолог в строгой ультрамариновой шапочке, высокой стоячей шапочке, увеличивающей рост, коротко отдавал распоряжения анестезистке и озабоченно сдувал и надувал руками дыхательный мешок. У стола уже стоял помытый хирург – тот самый «мэн», который утром сдавал дежурство и произвёл столь благоприятное впечатление. Вид его, облачённого в стерильный халат, в маске, в перчатках, был предельно строг и внушителен. Поначалу Гале и Наде даже показалось, что в последний момент всё переменилось, что Аркадия Марковича не будет и операцию сделает этот молодой хирург. Но пауза тянулась, а доктор продолжал стоять слева от больной, там, где всегда становится ассистент. Было даже несколько жалко, что хирург – не он.