Дмитрий Соколов – Мединститут (страница 16)
– А мне Пётр Егорович сказал, что вы ему грубили и отказались подчиняться.
– Я ему не грубил. Вообще я выполнял распоряжение оперирующего хирурга.
Самарцев вздохнул, встал из-за стола. Комната была достаточно велика, и он прошёлся взад-вперёд от окна к двери, снова сел. Снова вздохнул.
– Должен напомнить всем присутствующим, – медленно заговорил он, собравшись с мыслями, – что операционная – это не просто рабочее помещение. Это святая святых любого хирургического отделения, так сказать, храм и алтарь. И сегодня, благодаря вот этому студенту, сей алтарь был осквернён.
Субординаторы прилежно слушали. В сторону Антона никто не смотрел.
– Вы все приходите к нам в клинику учиться и учиться. Да, многие считают, что за этот неполный год субординатуры по хирургии вполне возможно освоить специальность, что, едва получив диплом, они тут же начнут самостоятельно оперировать. Это не так. Нельзя объять необъятное за девять месяцев. На то, чтобы прорваться к столу, уходят годы и годы, годы кропотливого каждодневного труда, этапного восхождения. Сейчас вам всего-навсего реально освоить самые азы, начатки нашей профессии, да и то при несомненном перевесе теоретических знаний над практическими навыками. Ваша основная задача на этот год, ваша программа–максимум – это получить диплом, к которому вы стремитесь уже пять лет…
В описываемое время существовала невероятная гамма оттенков речи, с которой вышестоящий обращался к нижестоящим. Кому не приходилось выслушивать поучения старших и стоять, потупив голову, даже чувствуя свою безусловную правоту. Принцип демократии, теперь уверенно победивший и в нашей стране, предусматривает возможность возразить и оправдаться, так что для обличения иной раз приходится привлекать целый штат адвокатов и держаться в рамках закона. На базовые права личности покушаться вообще стало опасным, ибо эти права сейчас безусловно признаются всеми, их усиленно защищают.
Но так было не всегда. Уже стало забываться, как легко можно было усмотреть в невинном на первый взгляд поступке или слове чуждую нам идеологию, попытку подрыва изнутри, идеологическую диверсию или ещё что-то нехорошее. Для желающих проявить принципиальность всегда находилась масса возможностей, и те, кто эту возможность находил и использовал, всегда оставался в выигрыше. Искусством этим Аркадий Маркович владел вполне, и, подперчивая своё обращение к безмолвствующим студентам ленинскими местами, плёл и плёл хитроумную сетку. Выходило умно, красиво, поучительно и убийственно.
Постепенно все студенты проникались чувством вины и готовы были осудить Антона.
– Возможность приблизиться к операционному столу, возможность элементарных манипуляций с человеческими тканями, которую вы получаете в субординатуре, начинает кружить не в меру горячие головы. Начинается погоня за количеством, забвение принципов медицинской деонтологии, желание в буквальном смысле перегрызть глотку ближнему, чтобы урвать кусок себе. Детская болезнь левизны! Вот такую тактику избрал себе Булгаков. Разве не так?
Антон не нашёлся, что ответить. Дурацкий эпизод в плановой операционной, яйца выеденного не стоящий, начал вдруг представляться буквально смертным грехом. Ему стало совсем тоскливо.
– Скажите, Булгаков, что вообще вас толкнуло в медицину?
Самарцев так пристально посмотрел на Антона, что тому ничего не осталось, как ответить.
– Желание помогать людям, – выдавил он.
– Ну, это общее место, – поморщился Аркадий Маркович. – Мы не на комсомольском собрании. Разговор у нас профессиональный, так что будьте искренни. Я вас спрашиваю о другом. Вы вот-вот получите профессию, от которой будет зависеть вся ваша жизнь. А хорошо ли вы её себе представляете?
– Ну, в общих чертах. Это благородная и гуманная профессия…
– Не утрируйте. Вы хоть знаете, с чем вам в действительности придётся столкнуться в течение уже ближайших лет? Если вы судите о хирургии только на основе художественных произведений, то это большая ошибка, Булгаков. Да, нашу профессию воспевают лирики, но все они грешат избыточным романтизмом и страшно далеки от реальности.
Аркадий Маркович снова вздохнул. Видимо, он сильно переживал этот эпизод со своим студентом. Но Антон, вместо того, чтобы самому начать переживать, попытался вдруг возразить.
– Я что-то не очень пойму, в чём тут дело, – глядя исподлобья, произнёс он. – В чём конкретно я виноват? Если я в чём-то таком идеалист и чего-то там не понимаю, то это мои проблемы. А конкретно…
Аркадий Маркович несколько раз снял и одел колпачок ручки. Ручка была хорошая, с золотым пером.
– До чего же с вами трудно! Хорошо, Булгаков, давайте конкретно. Вы находитесь в клинике. Здесь работают врачи. Отношения между ними порой непростые, и обсуждать их с вами, пока вы не получили диплом и сами не стали врачами, я, естественно, не могу. В коллективе достаточно сложностей, как и везде, где работают люди. Ваша задача – в своём рвении овладеть азами хирургии быть просто тенями, призраками, зрителями, но не в коем случае не участниками событий! И ни в коем случае не вмешиваться в отношения между врачами, не провоцировать конфликты своим присутствием!
– Я ничего не провоцировал…
– Он вообще молчал, – внезапно вступился Агеев. – Все видели.
– Вас, Агеев, пока никто не спрашивает. Нет, Булгаков, конфликт именно вы спровоцировали, – не дал себя сбить Самарцев. – Есть чёткий порядок. Есть установившаяся иерархия. Ваше поведение в народе называют «поперёк батьки в пекло»…
– Так что мне, уйти, что ли, нужно было?
– Именно так! – Самарцев бросил ручку, вскочил и снова заходил по кабинету. – В данном случае нужно было не уходить, а перейти на место второго ассистента, проявив элементарное уважение и благоразумие! А вы что делаете? В своём стремлении «технарить», набить себе руку, вы идёте по головам, не считаясь с окружающими! Такие горе-хирурги нам не нужны. К тому же вы ещё не имеете формального права участвовать в операциях, не являясь ни юридическим, ни должностным лицом. А за все ваши подвиги отвечаю я, как преподаватель. Хирургия не терпит мальчишества! Запомните это. Ужасно всё это. Ужасно.
И преподаватель, и группа немного помолчали.
– Ладно. На этом закончим сегодняшнее занятие, – объявил доцент. – Надеюсь, что случай был достаточно поучительный, и вы все сделаете для себя выводы. Хочется верить, что за оставшееся время до конца вашего обучения мне не придётся больше краснеть ни за кого из вас. Можете расходиться. Булгаков, останьтесь ещё на две минуты…
Группа тихонько покинула кабинет, оставив студента и преподавателя одних. Антон продолжал сидеть нахохлившись, Самарцев смотрел в окно, заложив руки за спину. Расстояние между ними было максимально возможным. Даже постороннему наблюдателю ясно стало бы, что сцена состаивается принципиальная, что происходит крупный разговор, из тех, что так любят современные кинорежиссёры, воспевающие людей труда и их непростые взаимоотношения.
– Надеюсь, что вы меня поняли. Вы же неглупый человек, Булгаков. В отделении давно работаете, знакомы с нашей кухней. – Аркадий Маркович медленно повернулся. – Неужели вы и до сих пор считаете, что правы?
Антон несколько затруднился с ответом.
– Ну…– тщательно подбирал он слова, – ну, теоретически- нет, но практически – да.
– То есть? Что за галиматья – «теоретически», «практически»? Кривите со мной душой, Булгаков? – Самарцев очень внимательно взглянул на Антона. – Или не хватает честности? Ваш дуализм прикрывает собой либо бесхребетность, либо наглость. Оба качества не красят будущего хирурга. Разве не так, Булгаков?
Антон решил молчать и больше не вступать в спор. Спор с Аркадием Марковичем, он знал, закончится либо поражением, либо новыми обвинениями, вплоть до таких, после которых Самарцев, как честный человек и коммунист, обязан будет поднимать общественность – сообщать в деканат и в комсомольскую организацию.
Доцент подождал немного, потом сел прямо перед Антоном, взглянул на него с пониманием. Кажется, он искренне желал студенту добра.
– Я ещё хорошо помню то время, когда и сам был молод. Вы всё же мне чем-то симпатичны, Булгаков. Хотите хороший совет? Извинитесь перед Петром Егоровичем. Нет, ничего сейчас не говорите – мне и так понятно ваше возмущение. Лучше послушайте. Послушайте, – Самарцев снова встал.
Вообще по натуре он был, что называется, «живчик», и долго находиться в одном положении не мог, особенно, если нервничал или волновался. Неприятный разговор со студентом тем более не оставлял его спокойным. Аркадий Маркович поправил очки, и задумчиво, не спеша, с огромным желанием убедить, закончил:
– До диплома вам осталось совсем немного, два шага. Но если вы считаете, что он уже у вас в кармане, вы ошибаетесь. Вы даже не знаете, сколько подводных камней лежит на этом коротком пути. Время сейчас сложное, и любой неосторожный поступок может осложнить жизнь, да так осложнить, что потом никогда себе этого не простите. Избегайте неприятностей, Булгаков, избегайте. Докажите всем свою взрослость – извинитесь перед старшим товарищем.
– И ещё – вы очень плотно работаете с Ломоносовым. Доктор он опытный, но у него имеется ряд качеств, по которым он не годится вам в наставники. На вашем месте я бы подобрал себе другую кандидиатуру. Вот и всё. Надеюсь, вы хорошо подумаете над моими словами. А сейчас вы свободны.