Дмитрий Шульга – Возвращение (страница 8)

Дэвид коротко хмыкнул, но смех у него тут же сломался где-то в горле.

Он встал.

Несколько секунд просто смотрел на Кристофа.

Потом шагнул к нему и обнял — быстро, крепко, по-человечески, без слов и без неловкой попытки превратить этот жест в шутку.

Кристоф чуть замер, будто уже отвык от того, что люди иногда благодарят не формулировкой, а телом. Потом осторожно похлопал его по спине.

— Только не растрогайся так, будто я дал тебе смысл жизни, — сказал он. — Там всего лишь хороший виски.

Дэвид отступил, вытер ладонью лицо и улыбнулся.

Уже по-настоящему.

— Знаешь, — сказал он, — в такие минуты я почти готов поверить, что ты человек.

— Не привыкай.

Мишель, как будто сочтя момент избыточно сентиментальным, спрыгнула с ящика на стол, прошла между ними, понюхала металлический контейнер и села рядом.

— Вот, — сказал Дэвид. — Она тоже одобряет.

— Это вряд ли. Она просто проверяет, не забыли ли туда положить что-нибудь полезное.

Дэвид провёл пальцем по чёрной надписи: НЕ КАНТОВАТЬ.

— Красиво придумано.

— Я старый человек. У меня мало радостей. Одна из них — обманывать бюрократию её же собственным языком.

Дэвид тихо рассмеялся.

Потом снова посмотрел на контейнер, и улыбка на его лице стала мягче.

— Спасибо, Кристоф.

Тот кивнул, словно благодарность была вещью слишком тяжёлой, чтобы держать её в разговоре долго.

— Когда будешь там, — сказал он, — не трать это сразу.

— А сигары?

— Сигары можешь тратить как угодно. Это всё равно дурная привычка.

— А виски?

Кристоф посмотрел на него внимательно.

— Виски оставь на тот момент, когда поймёшь, что всё действительно началось.

Дэвид хотел что-то ответить, но промолчал.

Снаружи ветер снова длинно провёл по обшивке станции. Где-то далеко, за металлом, стеклом, льдом и тьмой, уже ждал мир, который двести лет молчал, а потом вдруг выбрал для возвращения два самых человеческих слова.

Дэвид положил ладонь на серую крышку контейнера.

Мишель боднула его в запястье.

— Ну что, — сказал он тихо, больше им обоим, чем себе. — Похоже, теперь действительно пора.

И только после этого по-настоящему поверил, что полетит.

Глава 2

Корабль вышел из прыжка резко, почти грубо.

В старых фильмах это всегда выглядело иначе: пространство раскрывалось перед кораблём, звёзды вытягивались в световые нити, музыка поднималась из темноты, и человек, сидящий в кресле, на несколько секунд становился участником великого, почти священного перехода между мирами.

В действительности всё было проще и неприятнее.

Одно давление сменилось другим, корпус коротко дрогнул, где-то под правой панелью глухо щёлкнул фиксатор, в висках появилась тугая, нехорошая пустота, а чёрное смазанное ничто за обзорным стеклом снова стало космосом — обычным, холодным, бесконечно равнодушным космосом, в котором не было ни музыки, ни величия, ни малейшего намерения облегчать человеку встречу с тем, к чему он сам себя приговорил.

Дэвид открыл глаза.

Он не помнил, когда именно успел их закрыть. Возможно, в последнюю секунду перед выходом. Возможно, раньше, когда корабль уже начал собирать тело в переход, а сознание ещё пыталось делать вид, что всё остаётся нормальным. После дальних прыжков всегда оставалось это короткое несовпадение: приборы уже говорили, что ты здесь, а тело ещё не успевало решить, где именно оно находится и имеет ли смысл продолжать доверять внутреннему уху.

На секунду показалось, что ничего не произошло.

Те же панели, то же кресло, то же сухое гудение систем, тот же слабый металлический привкус во рту, который всегда оставался после перехода, будто пространство, пропуская через себя человеческую машину, на мгновение касалось зубов и языка.

Потом Дэвид поднял голову.

И увидел всё сразу.

Сначала — планету.

Она висела впереди, чуть ниже оси корабля, большая, почти неподвижная, странно спокойная в своей тяжёлой светлой массе. В ней не было того внезапного приближения, которого он ждал после всех расчётов и предупреждений; напротив, казалось, будто она была здесь всегда, а корабль просто слишком долго добирался до точки, откуда наконец можно было признать её присутствие.

Потом он увидел звёзды.

Одну — левее и выше: синюю, холодную, жёсткую, почти белую по краю своего сияния. Другую — ниже и дальше: красную, глуше, темнее, как раскалённый металл, уже начинающий остывать, но всё ещё хранящий внутри тяжёлое тепло.

Они держали планету между собой, и от этого весь вид с первого же взгляда казался неправильным. Свет не падал так, как должен падать свет в человеческой памяти. Он не собирался в одну логику, не давал поверхности простого дня и простой ночи. Мир впереди был освещён сразу двумя началами, не согласными друг с другом: синий вырезал края, красный ложился глубже, и уже издали было понятно, что тени там должны жить иначе, чем привык человек.

Дэвид машинально подался вперёд, хотя обзорное стекло было слишком далеко, чтобы телом сократить расстояние.

Сначала он не понял, что именно видит.

Ему давно казалось, что к чужим мирам невозможно испытывать настоящее удивление. Любой астроном, если проживёт в профессии достаточно долго, рано или поздно начинает видеть прежде всего параметры: массу, плотность, спектр, динамику атмосферы, альбедо, углы освещённости, температурные перепады, отражённую статистику. Красота приходит позже, если для неё остаётся место после чисел.

Но здесь первой пришла не красота.

И не наука.

Пришла сухость.

Планета была светлой — не белой, не голубой, не сизой, как живой водный мир под облаками, а выгоревшей, матовой, с огромными жёлто-серыми полями, ржавыми пятнами, пепельными плато и длинными разломами, тянувшимися на тысячи километров. Синий свет лежал по гребням, стеклянным равнинам и краям высохших чаш, красный забирался в трещины, делал тёмные русла глубже и возвращал пеплу слабое подобие жара.

Тени не совпадали.

Мир казался освещённым дважды — и дважды оставленным.

В некоторых местах поверхность выглядела почти стеклянной, будто её когда-то не просто сушили, а жгли; не стихией, не естественной гибелью, а долгим направленным усилием, достаточно терпеливым, чтобы превратить живое в образец, а потом образец — в пустыню.

Дэвид молчал.

Потом очень тихо сказал:

— Вот же суки.

Это было первое, что пришло ему в голову.

И первое, что оказалось правдой.

Корабль медленно доворачивался на курсе. Автосистема выводила параметры сближения в правой панели, не требуя немедленного вмешательства, но Дэвид почти не смотрел на цифры. Цифры пригодятся позже. Сейчас перед ним была не модель, не поздняя реконструкция, не архивная схема с провалами данных, а сама GG-18, и она не оставляла человеку той маленькой трусливой щели, куда ещё можно было бы спрятать надежду на ошибку.

На старых материалах, которые показывали в Гималаях, ещё можно было обманываться. Неполные карты, поздняя телеметрия, разорванные спектры, скверно восстановленные изображения — всё это всегда можно списать на плохую технику, на шум, на чужую панику, на недостаток контекста, на то, что люди после катастроф любят видеть катастрофу даже там, где сохранилось больше, чем им кажется.