Дмитрий Шимохин – Охотник на демонов 3 (страница 38)
Строганов шагнул вперед, кивнув полковнику.
— Господа, — сухо произнес Граф.
— Оружие проверено?
— Клинок работы мастера Шульца, — коротко ответил Шереметьев, его голос скрипел как старое дерево. Без артефактных вставок. Чистая сталь. Мы готовы подтвердить чистоту клинка оппонента.
— Артефактный меч Вольность, — Строганов указал на меня. — Против магии, но в данных условиях просто хороший клинок.
Никита не слушал секундантов. Он смотрел только на меня.
— Молчишь, Зверев. Страшно? Понимаешь, что теперь ты просто кусок мяса.
Он крутанул саблей красивую восьмерку, воздух рассек тонкий свист.
— Сегодня я преподам тебе урок, который ты не успеешь усвоить. Потому что сдохнешь.
Я посмотрел на Воротынского. На его красивую позу. На его открытую шею. И улыбнулся. Не как человек. Как зверь, которого по глупости заперли в клетке с едой.
— Ты много болтаешь, Никита, — тихо сказал я. — Открывай ворота.
Решетка с лязгом поползла вверх. Свет прожекторов ударил в глаза, и тысячи глоток взревели, приветствуя нас. Мы шагнули на песок.
Глава 17
Тяжелая решетка за моей спиной рухнула вниз с грохотом, похожим на звук гильотины. Лязг металла эхом отразился от бетонных стен, на мгновение перекрыв рев толпы. Мы остались вдвоем. Заперты.
Внутри было пусто. Мерзкое, сосущее чувство отрезанности от мира, к которому я уже начал привыкать, пока мы шли по коридору. Но мысль о магии все же царапнула сознание. Вспомнились слова генерала Воронова:
Может, попробовать?
Я тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Бред. Не время и не место для экспериментов. Ошибка будет стоить мне головы. У меня есть кое-что надежнее. Я сжал рукоять Вольности.
Магия ушла. Зверь остался.
— Чувствуешь? — голос Никиты прозвучал звонко.
Он стоял в пяти шагах. Белоснежный дуэльный колет сиял в свете прожекторов. Теперь мы проверим, чего стоит уличная грязь против благородной крови.
— Я аристократ полудурок, — помотал я головой. — Грязь, кровь, благородство… — скучающим тоном продолжил я. — Да, да, да. Сколько раз я это уже слышал? Вас всех в одном месте учили? Скучно, Никит. Я посмотрел ему в глаза. — Нападай уже.
Его лицо перекосило.
— Сдохни!
Он атаковал. Это было быстро. Без замаха, без предупреждения.
Воротынский сократил дистанцию за один удар сердца. Сабля превратилась в размытый голубой луч, нацеленный мне в горло.
Я не стал блокировать жестко, слегка сместив корпус. Сталь просвистела в миллиметре от моей шеи, обдав кожу холодным ветром.
Никита не остановился. Он был хорош, и тут же перевел инерцию выпада в рубящий удар, целясь в плечо.
Я принял удар на среднюю часть клинка. Искры брызнули в глаза. Рука почувствовала тяжесть удара, но я стоял как скала. Никита закружился вокруг меня. Он работал серийно: укол, финт, перевод в нижний уровень, снова укол. Его сабля была легче и быстрее моего тяжелого меча. Он жалил, как оса, пытаясь найти брешь.
Я ушел в глухую оборону. Моей задачей было смотреть и запоминать. Приноровиться к его стилю, я видел, как напрягаются мышцы на его ноге за долю секунды до выпада. Я считывал его ритм.
Удар слева. Парировал.
Никита начал злиться. Он ожидал, что без магии я буду неуклюжим чурбаном, который едва держит меч. А я не уступал ему в реакции.
— Только защищаешься⁈ — выплюнул он, усиливая натиск. — Трус!
Он решил рискнуть. Микродвижение плеча. Он готовил сложный перевод — ложный замах в голову, чтобы открыть мой корпус, и резкий, секущий удар по ребрам или в плечи.
Я мог бы уйти. Мог бы разорвать дистанцию. Но мне нужно было, чтобы он поверил в себя. Мне нужна была его самоуверенность, и я позволил ему это сделать. Чуть замедлил руку, покупаясь на финт.
Глаза Воротынского торжествующе сверкнули. Сабля изменила траекторию, нырнула под мою защиту и…
Острая боль обожгла левое предплечье. Лезвие рассекло рукав куртки и кожу. Неглубоко, только, но достаточно эффектно.
Я зашипел и отшатнулся, изображая, что потерял равновесие.
Толпа на трибунах взревела.
Никита отскочил, разрывая дистанцию. Он опустил саблю, глядя на алое пятно, расплывающееся на моем рукаве.
— Первая кровь! — выдохнул он, и его лицо исказила хищная улыбка. — Ну что, Зверев? Больно? Это реальность. Здесь нет щитов. Здесь твое мясо режется так же легко, как и у всех. Я прижал руку к порезу, чувствуя теплую влагу. Потом посмотрел на кровь на пальцах. И улыбнулся.
— Царапина, — сказал я спокойно.
Ловушка захлопнулась. Он поверил.
Почувствовав вкус крови, Никита изменился. Из его движений исчезла осторожность. Остался только азарт охотника, который видит подранка.
— Ты медленный, Зверев, — бросил он, снова начиная раскачиваться, меняя стойки. — Ты привык полагаться на магию. А без неё ты — просто мешок с мясом. Он решил закончить это красиво. Я видел, как он готовит атаку. Это был не простой выпад. Это была коронка Семёновского, — сложная связка: ложный выпад в голову, резкий уход вниз с подсечкой клинком и финальный укол в сердце. Смертельная, эффектная комбинация, но очень сложная.
Он рванул вперед. Сабля сверкнула, целясь мне в переносицу. Любой нормальный фехтовальщик отшатнулся бы. Ушел в глухую защиту. Попытался бы разорвать дистанцию. Именно этого Воротынский и ждал. Он рассчитывал инерцию своего тела на то, что я отступлю.
В тот момент, когда Никита растянулся в выпаде, я шагнул навстречу. В самую зону поражения. Вплотную к его гарде. Его глаза расширились. Он не успевал перестроить атаку. Его клинок, нацеленный на длинную дистанцию, оказался бесполезен. Я принял удар его гарды на левое плечо. Боль была тупой, удар — жестким. Мы оказались нос к носу, видел его расширенные глаза, чувствовал запах дорогого одеколона.
— Это не дуэль, Никита, — прорычал я ему в лицо.
И ударил. Не мечом. Я вбил колено ему прямо в пах. Жестко. Без жалости. Защитная ракушка дуэльных брюк смягчила удар, спасая ему фамильные ценности от превращения в фарш, но инерцию погасить не смогла. Он охнул, его глаза полезли на лоб, тело рефлекторно согнулось вперед. Идеально. Он сам подставил голову. Я резко дернул головой вперед.
Звук ломающегося носа прозвучал как выстрел.
Вся его аристократическая спесь, вся техника, все годы тренировок рассыпались в прах от одного грязного приема.
Никита отшатнулся, хватая ртом воздух. Из разбитого носа хлынула кровь, заливая белоснежный колет, превращая его в мясницкий фартук. Он попытался разорвать клинч, отмахнуться саблей вслепую. Но я не дал.
Я перехватил его правую руку — ту, в которой была зажата сабля. Мои пальцы сомкнулись на его запястье. Воротынский попытался вырваться. Он был сильным парнем, тренированным, в пике формы. Он дернулся раз, другой. Бесполезно. Моя хватка была гидравлическим прессом. Мышцы, налились сталью.
— Пусти… — прохрипел он, пытаясь ударить меня левой рукой.
— Ты сказал, что без магии я ничто? — тихо спросил я, глядя ему в глаза. — Смотри.
И начал давить. Медленно выкручивая ему кисть наружу. Он закричал. Это был не просто крик боли.
— А-а-а!
Звук был влажным и отвратительным. Кости запястья не выдержали давления.
Пальцы Никиты разжались сами собой. Дорогая сабля выскользнула и беззвучно упала в песок.
Он повис на моей руке.
— Магия… — просипел он сквозь кровавые пузыри. — Подавитель… почему он не работает⁈