Дмитрий Шимохин – Фартовый (страница 57)

— Сенсация! — орал он простуженным, ломким басом. — Лондонские ужасы! Изувер из Уайтчепела продолжает гулять на свободе! Читайте в вечернем выпуске! Двойное убийство! Женщины боятся выходить на улицу! Полиция Скотленд-Ярда в тупике!

Я притормозил.

«Уайтчепел… Двойное убийство…» — щелкнуло в памяти. Ну точно. Тысяча восемьсот восемьдесят восьмой. Осень. Самый разгар похождений Джека Потрошителя.

— Эй, шкет. — Я подошел к парню. — А ну, дай-ка почитать, чего там у англичан творится.

— Копейка за номер! — живо отозвался газетчик, выхватывая из пачки свежий лист, пахнущий типографской краской.

— Давай все, что есть. — Я выгреб мелочь. — «Новое время» давай, «Петербургскую газету»… И вон те, веселые, «Осколки».

Забрав ворох бумаги, я отошел к фонарному столбу. Развернул «Петербургскую газету».

Крупный заголовок кричал о происходящем. Но я зацепился взглядом не за суть, а за буквы.

— Твою ж мать… — выругался я сквозь зубы. Читать было мучительно. Глаза, спотыкались о бесконечные твердые знаки на концах слов.

— Пока продерешься через эти дебри, забудешь, с чего предложение началось.

Но я упрямо пробежал глазами колонки. Про Потрошителя писали с ужасом и смакованием подробностей. Мол, прогнившая Европа, разврат, вот и результат. Однако меня интересовало другое. Я искал не кровавые подробности, а стиль. Мне нужны были имена. Я листал страницы, выхватывая фельетоны, критические заметки о городских неурядицах, жалобы на плохие мостовые.

Мне требовался журналист. Но не простой писака, который строчит оды к именинам губернатора, нет. Нужна была акула пера: зубастый, циничный репортер, который умеет раздуть из мухи слона, а из слона — апокалипсис. Тот, кто сможет так расписать историю нашего приюта и бедственное положение сирот, что у народа волосы дыбом встанут. Информационная война — оружие пострашнее револьвера.

— Злобы дня… Наши нравы… — бормотал я, сканируя фамилии и псевдонимы. — Скучно, пресно… О, а вот этот ядовит. Оса. Надо запомнить.

Ветер рванул газету из рук, пытаясь порвать тонкую бумагу.

— К черту. — Я свернул газеты в трубку и сунул за пазуху. — В сарае почитаю, при свете и в тепле. Нечего тут мерзнуть.

Вернувшись в сарай, я первым делом оглядел свое воинство. Васян где-то еще возился с сеном и конем — обустраивал стойло. Кот с Упырем, понятно, мерзли у «Лондона». В сарае были Спица, Шмыга, Прыщ да мелкие с Яськой. Кукла спала на пустой подстилке Сивого, грустно уткнув нос в хвост.

— А ну, братва, — негромко сказал я, скидывая мешок с инструментом на солому. — Подъем. Разговор есть.

Спица, Шмыга и Прыщ тут же подтянулись поближе. Яська вылез из угла, почесываясь и шмыгая носом.

— Яська, ты особо уши грей. Дело на миллион. И главная роль — твоя.

Мелкий тут же выпятил цыплячью грудь, гордый вниманием и важно подтянул спадающие штаны.

— Эт я могу. Я завсегда готов. А сто делать?

Я выложил на ящик инструмент.

— Смотри и слушай. Скоро мы идем брать кассу. Ломбард. — По рядам прошел восхищенный шепоток. Прыщ даже присвистнул. — Но есть проблема, — продолжил я. — Форточка. Так что вся надежда на тебя, Ясь. Ты у нас парень юркий.

Яська расплылся в беззубой улыбке.

— Ты ж видел там в плиюте, я в любую дылку, хоть в самовалную тлубу!

— Вот и отлично. Слушай задачу. Мы вот этой штукой, — я похлопал по коловороту, — высверлим дырку в раме форточки. Откроем ее. Ты влезешь — увидишь на раме провода. Веревочки такие медные, тонкие. Их надо перерезать. Вот этим инструментом, — указал я на кусачки. — Чик — и готово. Только потом откроешь большие створки для нас. Понял?

Яська недоверчиво покосился на кусачки.

— Велевочки? А на кой их лезать? Они что делжат?

— Они звонок держат, — пояснил я. — Это сигнализация. Электрическая.

Слово «электрическая» произвело эффект разорвавшейся бомбы. Яська отпрыгнул от ящика, как ошпаренный, и перекрестился.

— Лестличество⁈ — взвизгнул Яська шепотом. — Ты че! Это ж челтов огонь! Мне сказывали, оно кого тлонет — тот слазу в уголь!

— Не рассыплешься, — усмехнулся я. — Брешут.

— Не блешут! — затараторил Яська, махая руками, будто отгоняя мух. — Вон фонали висят, эти, шипят как змеи, и свет! А один лаз возчик к столбу плислонился — так его как давай тлясти! Еле оттащили, и то — волосья дыбом! Не полезу! Сголю ни за глош! На хлен, на хлен.

— Да не тряхнет там. — Я устало потер переносицу. Темнота, девятнадцатый век… Для них батарейка — это магия. — Может, щипнет чуть-чуть, как муравей укусил. И все.

Яська подошел и взял клещи двумя руками, в том числе и черными пальцами с гангреной. И скривился — то ли от боли, то ли от неудобства.

— Значит так, герой. Лестричество отменяется. С такими клешнями ты нам все дело завалишь.

— Я смогу! — взвыл Яська. — Я левой буду! Или зубами переглызу! Не выгоняй!

— Зубами ты только сухари грызть будешь. Там сила нужна, а у тебя гной вместо пальцев.

Ломбард придется отложить. Надо ампутировать и дать зажить.

Доктор Зембицкий обещал завтра зайти, проверить Сивого в лазарете. Вот и сделает Ясе чик-чик. Да и в острог отправить к Рябому. За деньги он пойдет. Только, чую, дорого встанет.

— Завтра доктор придет в приют, — сказал я, поворачиваясь к Яське. — Покажешь ему свои лапы.

Глаза Яськи расширились от ужаса.

— Не пойду, — заверещал он. — Не дамся.

— Ну так вали — вон дверь. Зима скоро, пару месяцев с таким, может, и проживешь. А потом сдохнешь. Гореть живьем будешь от боли и жара. Сам себя загоняешь. Иди, чего встал? — указал я на дверь.

Яська хлюпнул носом и поплелся на свое место, тихо поскуливая и жалуясь остальным на свою горькую долю. Спица сочувственно покачал головой, но спорить не стал.

Интерлюдия

В комнате трактира «Лондон» царил полумрак, пропитанный тяжелым духом дорогих сигар и перегара. Только настроение у Ивана Дмитрича Козыря было уже не таким благостным, как пару дней назад. История с Рябым и Черепом сидела у него в печенках. Уважение вещь хрупкая, как стекло: одна трещина, и пойдет паутина.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник Добрый.

— Иван Дмитрич, тут к тебе… просители.

— Кто такие? — буркнул Козырь, не отрываясь от изучения содержимого тарелки.

— Да с паперти. Погорельцы липовые.

Козырь скривился.

— Гони их в шею.

— Дык… они говорят, дело важное.

— Ладно, зови.

В комнату, униженно кланяясь и комкая шапки, бочком протиснулись двое. Вид у них был — краше в гроб кладут. У одного, длинного, с вытянутой лошадиной мордой, Сеньки Лошади, под глазом наливался сочный, черно-лиловый фингал, а разбитая губа превратилась в пельмень. Второй, пониже и покрепче, держался за бок, приволакивая ногу и морщась на каждом шагу.

— Иван Дмитрич, отец родной! — загундосил Лошадь, падая в ноги. — Не вели казнить, вели слово молвить! Обидели нас, Иван Дмитрич!

Козырь откинулся на спинку стула, брезгливо разглядывая пострадавших.

— Ну? Кто обидел? Подавать перестали?

— Да если б! — вступил второй, держась за ребра. — Волчары молодые налетели! Прямо у Морского собора! Мы стояли, работали, никого не трогали… А эти выскочили, избили, погнали!

— И что? — Козырь зевнул, всем видом показывая скуку. — Вы ко мне сопли жевать пришли? Вон вы какие лбы здоровые. Сами справиться не могли?

— Иван Дмитрич! — взвыл Лошадь. — Окажи милость, помоги супостата одолеть! Не просто кулаками они махали!

— А мне какая польза? — перебил Козырь, буравя его ледяным взглядом. — Я вам не нянька.

Лошадь замялся, переглянулся с подельником и выложил главный козырь:

— Поклонимся тебе, Иван Дмитрич! Долю платить будем исправно! Да и остальные с паперти тоже, мы уж уговорим. Он же там всех перепугал!