Дмитрий Шимохин – Фартовый (страница 58)

— Чем перепугал-то? — усмехнулся пахан. — Рожей страшной?

— Шпалером! — выдохнул Лошадь, понизив голос. — Пистоль у него, Иван Дмитрич! Вороненый, сурьезный! Он им мне в морду тыкал, грозился дырок наделать! Валите, — говорит, — отсюда, это теперь моя земля!

Козырь подобрался. Скука слетела с него мгновенно.

— Шпалер, говоришь? — переспросил он тихо. — Не пугач?

— Какой там пугач! — закивал второй. — Тяжелый, настоящий!

Козырь задумчиво почесал небритую щеку. Шпалер — это серьезно. Всякая шваль с настоящими револьверами не ходит. А если ходит — значит, это заявка. Кто-то лезет на его поляну, да еще и с оружием. Этого допускать нельзя.

— Дай нам робят, Иван Дмитрич! — взмолился Лошадь, видя, что пахан задумался. — Мы их ужо уходим! Мы им кишки выпустим за такое! Только дай кого с пистолями, чтоб наверняка!

— Хорошо, — медленно кивнул Козырь. — Дам людей. — В его голове уже созрел план. Если это Пришлый, то он сам в руки идет. А если новые — то тем более надо давить в зародыше. — А как сыщете-то их? — спросил он деловито.

— А мы приметили! — осклабился Лошадь разбитым ртом. — Сами-то эти, со шпалером, не стоят. Они огольцов своих посылают, мелюзгу. Мелкие бегают, христарадничают. — Он хищно прищурился. — Вот мы завтра с утра к собору пойдем. За огольцами проследим. Куда они потащат выручку, там и логово. А уж как сыщем нору — так накроем всех разом!

Козырь усмехнулся. План был прост и надежен.

— Добро. Завтра с утра приходите. Дам вам пару робят. Стволы у них будут.

Он наклонился вперед, и его лицо стало жестким, как могильная плита.

— Но смотрите мне. Если обосретесь или упустите — шкуру спущу. Я хочу знать, кто такой смелый выискался.

— Поняли, Иван Дмитрич! — гаркнули мужики. — Уж мы постараемся! Землю рыть будем!

— Пшли вон, — махнул рукой Козырь.

Когда дверь за нищими закрылась, Иван Дмитрич налил себе вина. Шпалер у Морского собора… Рябой с распоротым брюхом… Все это звенья одной цепи. Кто-то очень наглый пробует Лиговку на зуб.

— Ну, давай, давай… — прошептал Козырь в пустоту. — Поглядим, чьи зубы крепче.

Он залпом выпил вино. Завтра будет охота.

Глава 20

Глава 20

Утро просочилось в сарай серой, промозглой мутью. Я открыл глаза от холода — пар изо рта валил, как от загнанной лошади. Зубы выбивали чечетку.

Я приподнялся на локтях. В углу спали Кот и Упырь. Вчера они вернулись поздно вечером, уставшие до нестояния, я и не стал их трогать. Но теперь пришло время выяснить, что они узнали о Козыре.

— Подъем! — гаркнул я, пиная сапогом пустую бочку. — Родина-мать зовет!

Кот дернулся и уставился на меня. Упырь только промычал что-то нечленораздельное и перевернулся на другой бок.

— Вставайте. Рассказывайте, что нарыли.

Через десять минут мы сидели в кругу у перевернутого ящика.

— Ну? Что там в «Лондоне»?

Кот потер красные от недосыпа глаза и сплюнул.

— Шут его знает, что там. На порог нас не пустили. Там на входе пес стоит, швейцар в ливрее, а рожа — чисто каторжник. Мы только сунулись — он сразу: «Пшли вон, рвань!»

— Значит, только снаружи пасли? — уточнил я.

— Ага. Но насмотрелись порядком. Входов там два, — начал Упырь, разминая затекшую шею. — Парадный — с Лиговки, где фонарь висит. Там этот швейцар и торчит. Через него только чистые проходят, и сам Козырь. А окна завешаны наглухо, портьеры тяжелые, вишневые. Ни черта не видно, только тени мелькают да музыка орет.

— А второй вход?

— Черный. Со двора. Грязища там — по колено. Дверь железом обита, засов внутри. Просто так не войдешь. Либо когда помои выносят, либо когда продукты затаскивают, она открывается.

— Охрана есть? — уточнил я.

— Во дворе один сидел, семечки лузгал. Скучал, падла, но свисток на шее висит. Мы близко не лезли, он бы сразу свистнул.

Я кивнул. Пока все сходится. Обычная схема: парадный фасад и черный ход для своих дел.

— Самого видели?

— Видели, — подтвердил Кот. — Приехал ровно в десять. У него личный лихач, коляска лаковая, лошадь — огонь. Извозчик его высадил, а сам не уехал. Встал в переулке, лошади торбу надел и ждал. Часами.

— Собственный лихач… — протянул я. — Это интересно.

«Если извозчика прижать или подменить — можно Козыря увезти, куда нам надо. Но это сложно, там всегда людно», — мелькнула мысль.

— И еще, Сень… — Упырь понизил голос. — Там фараоны пасутся.

— В смысле? — напрягся я.

— Видел я, как вечером через черный ход — шмыг! — и зашел офицер. Околоточный или даже пристав, я погоны в темноте толком не разглядел, но фуражка с кокардой блеснула. Ему тот, с семечками, дверь сразу открыл, даже не спросил ничего.

— И долго был?

— Минут десять. Вышел через тот же черный ход, довольный, по карману нагрудному себя похлопывал. И сразу прочь пошел.

— Понятно. — Я скрипнул зубами. — Платит, чтоб глаза закрывали.

— А еще там движуха мутная, — добавил Кот. — Весь вечер народ шмыгает. Маклаки какие-то, щипачи, народец разный. Подбегут к парадному, швейцару шепнут, тот их пустит. Через минуту вылетают обратно. А заходили — кто со свертком, кто еще как.

— Дань собирают, — прикинул я.

— А потом, Сень, цирк был, — вдруг хмыкнул Кот, переглянувшись с Упырем. — Баба к нему прикатила.

— Какая баба? — Я насторожился.

— Да краля какая-то. Я таких мадам на Невском по вечерам вижу, только те скромнее держатся.

— Благородная? — уточнил я.

— С виду — чисто графиня, а рот откроет — хабалка с Сенной, — заржал Упырь. — Подкатила под самый вечер. Мы как раз замерзли, как цуцики. Вылезает… Мама дорогая! Одета — дорого, аж глазу больно. Платье бархатное, турнюр сзади такой, что можно самовар поставить. Шлейф по грязи метет, а ей хоть бы хны.

— Лицо?

— Белилами намазана, как маска смерти, — поморщился Кот. — Губы красные, жирные, на щеке мушка приклеена. Волос рыжий, жженый, видать, травила до соломы.

— А манеры? — Я прищурился. — Как себя держит?

— Как хозяйка жизни, — гоготнул Кот. — Извозчик замешкался ей руку подать, так она его зонтиком в спину ткнула! Зонт у нее, Сень, кружевной, белый, ручка костяная. Она им не укрывается, а тычет, как палкой. К швейцару подошла, — продолжил он. — Тот ей дверь открыл, но, видать, недостаточно низко поклонился. Так мы аж с другой стороны улицы слышали, как она рявкнула: «Ты что, ослеп, морда лакейская?» Голос прокуренный, сиплый. Сразу видно — наша порода, лиговская, просто в шелка вырядилась.

— Понятно, — кивнул я. — Камелия из прачек. Дорвалась до шальных денег.

— Куда потом делись?

— Через полчаса вышли вместе с Козырем, — доложил Упырь.

— Сели в его коляску и укатили в сторону Невского. Мы за ними дернулись, да куда там — пешком за рысаком не угонишься.

Это была важная новость. Баба. Вульгарная, богатая и явно близкая к Козырю, раз он с ней в ночи катается. Есть над чем подумать.

— Пожалуй, это нам на руку, — сказал я медленно. — Она явно не при трактире живет, раз приехала и уехала.

Значит, у Козыря есть домашняя нора, где он с этой кралей ночует. Если проследить за этой рыжей — она нас прямо к лежбищу и приведет.

— Ладно. — Я посмотрел на парней. — Молодцы, разведка. Хорошо сработали. В кабаке Козыря не взять. А вот через бабу… Наглая и глупая — значит, беспечная.