Дмитрий Шатров – Двоедушец. Книга 1 (страница 4)

Нет, он, конечно же, попытался. Не знаю как, но я слышал, что он пыжится, словно индюк, стараясь задействовать голосовые связки. Пробует выдавить из горла хоть звук… Но получалось у него ровно ноль.

Я же пока решал другую проблему – разбирался в голосах в голове. Хотел понять, где моё, где чужое. В принципе получалось, но с непривычки чувствовал себя шизофреником в стадии весеннего обострения. Такие себе ощущения, надо сказать. Необычные.

Вдобавок откровением стала реакция моего визави. Я думал, что он как минимум испугается, и такого наезда точно не ждал. А Мишенька мало того что теоретически обосновал перенос чужого разума в тело, так ещё и знал средство, как разум этот изгнать. Оставалось надеяться, что таких умников в этом мире немного.

В любом случае информации у меня сейчас мизер и надо как-то налаживать контакт, пока не разберусь, что к чему. Но первый урок я уже получил – от местных священников лучше держаться подальше.

– Как успехи, сиятельный? – ядовито поинтересовался я минут через пять, когда надоело выслушивать шипящие звуки.

«Вы, как честный человек, должны сами во всём признаться», – заявил он, умолчав о бесплодности своих упражнений.

– Ты уже определись, придурок. Я честный человек или простолюдин без манер? Как ты там выразился? Люмпен?

«Мне жутко неловко, что я вас обидел своим неосторожным высказыванием и со всей искренностью прошу в этом прощения, – скороговоркой протараторил Мишенька, но в его голосе больше слышалась фальшь отвращения, нежели искреннее раскаяние. – И тем не менее настаиваю, чтобы вы признались».

– Лицемер, – проронил я, показав, что не обманулся в его истинных чувствах. – Можешь не извиняться, мне на самом деле насрать. Но не думал ли ты, что процедура инициации, чем бы она там ни была, тебя не просто ослабила. Ты умер. И сейчас говоришь только благодаря мне. Необразованному, без манер и тупому. Как тебе такой расклад?

Мишенька не на шутку задумался. Я прямо-таки слышал, как зашевелились извилины нашего с ним общего мозга. Подождал немного и накидал дополнительных поводов для размышлений:

– И если у твоего батюшки Никодима получится меня изгнать, в чём на самом деле я сомневаюсь, не умрёшь ли ты окончательно?

На самом деле я сомневался в другом. Как раз в том, что у батюшки не получится. Лично мне снова помирать не хотелось. Жизнь – прекрасная штука. Даже в теле юнца. Особенно в теле юнца. А то, что оно, это тело, немощное и слабое, так мы это дело быстро поправим. Пока же надо разобраться, что это за мир такой, чего инициировали инициацией, и чем Мишеньке (читай мне) грозит факт, что он/я её не прошёл.

Мой невидимый собеседник так и не пришёл к определённым выводам, но признавать своё поражение не хотел. И я задницей чувствовал, что мне это вылезет боком. Не сразу, но когда-нибудь обязательно вылезет. Но бог с ним, будем решать проблемы по мере их поступления, пока же есть куча куда более насущных вопросов. И я принялся их задавать.

– Не поделишься, твоя светлость, как ты так обосрался с инициацией?

Я специально говорил грубо, чтобы посильнее его задеть. Понимал, что, если начну лебезить или сопли жевать, в нём заиграет графское. И тогда он совсем охренеет и не станет разговаривать с таким быдлом, как я. Нет, я-то, конечно, таковым себя не считал. Но он вполне мог.

«Ничего не обосрался, – буркнул Мишенька, от расстройства переходя на нормальный язык. – Там последнее испытание жёсткое. Выбросом внутренней магии выжгло хранилище и каналы».

– А что за испытание?

«Вызов покровителя рода».

– И какой у нашего рода покровитель?

«Смоляной аргамак».

Ну да, мог бы и сам догадаться. Смолокуров – смола – смоляной…

«Не мог. Вы нездешний».

Тьфу ты чёрт, постоянно забываю, что он мысли читает.

«Неприлично упоминать о присутствующем в третьем лице».

– Не занудствуй. Лучше скажи вот что, – спросил я, пользуясь тем, что Мишенька наконец-то разговорился, – чем так озабочен отец? И почему твоя смерть лучше, чем тот факт, что ты выжил?

«Отец объявил меня своим преемником накануне инициации, – грустно вздохнул Мишенька и неожиданно взорвался: – Я не хотел! Лучше бы дядюшку назначил новым хранителем, он и желание изъявлял. А я… а я вообще художником хотел стать… матушка поощряла…»

Вроде и объяснил, но ясности не прибавилось. Каким преемником? Чего хранителем? Я только понял, что не ошибся в одном: Мишенька – маменькин сынок в классическом варианте. Судя по всему, отец-генерал прочил отпрыску блестящую карьеру военного, а маменька потакала творческим порывам, всячески оберегая чадушко от невзгод солдатского быта и казарменного общения. Такое даже в моём мире происходит сплошь и рядом. Здесь наверняка всё сложнее. А уж со всеми этими родовыми заморочками вообще тёмный лес.

– А что за совет, перед которым надо отчитываться? – осторожно спросил я.

«Совет высших родов», – ещё больше погрустнел Мишенька.

– И чем он так страшен?

«Судом чистой крови. Судить теперь меня будут. Меня, папеньку и весь наш род».

– Судить? – удивился я, не понимая к тому причины. – Но за что?

«Не хочу обсуждать это с первым встречным, – замкнулся вдруг Мишенька, – и вообще мне надо побыть с собою наедине».

Смешно. Особенно если учесть, что мы в одной голове. И тем не менее ощущение чужого присутствия пропало.

Я пожал плечами: как хочешь. Только я не первый встречный. И расхлёбывать это дерьмо придётся нам вместе. Хотя с подходом моего визави, скорее всего, мне одному.

Полежав так ещё минут десять, я расслабился и присоединился разумом к спящему телу.

– Мишенька, сынок, доброе утро! – разбудил меня мамин голос.

Шурша юбками, она ворвалась в мою комнату, отдёрнула шторы и распахнула окна, впуская внутрь свежесть утра, соловьиные трели и аромат сосновой хвои.

– Утро добрым не бывает, – буркнул я и накрылся с головой одеялом. Не потому, что вставать не хотел. Просто знать, что матушка умерла и видеть её вот так, в новом обличье, то ещё испытание. Должно пройти время, чтобы смириться с потерей родных. И привыкнуть к обретению новых.

– Вставай, милый, пора завтракать. Тебе нужно поскорее набраться сил!

Это да, здесь она права полностью. Силы мне очень скоро понадобятся. Хотя завтрак я представлял себе немного иначе. В комнату просеменила Аглая в прежнем наряде и поставила поднос на специальных ножках прямо на одеяло. Я даже руки вытащить не успел.

На подносе обнаружилась тарелка с бульоном, блюдце с сухариками, травяной чай в фарфоровой чашке и хрустальная розетка с брусничным вареньем.

– Это что? Вся еда? – возмутился я, готовый сожрать как минимум поросёнка.

– Это диета такая. Пётр Петрович назначил, – извиняющимся тоном объяснила маменька.

– Так пусть переназначит, ваш Пётр Петрович, – капризно потребовал я. – Не хочу суп. Хочу мяса!

Судя по всему, я верно отыгрывал обычное Мишенькино поведение. Ни у кого не возникло даже тени сомнений, что я – это он. Глаза Аглаи беспокойно забегали. Маменька же, для вида нахмурив брови, принялась меня уговаривать нарочито строгим голосом:

– Не озорничайте, молодой человек. Не в вашем положении с лекарем спорить. Аглая, не слушай его. Приступай.

«Ещё не хватало, чтобы меня с ложечки кормили, как маленького», – мысленно возмутился я. Но только открыл рот, чтобы высказаться, по зубам стукнула ложка и на язык плеснул горячий бульон. С сухариками. В принципе, для начала сойдёт. Я выхлебал всю тарелку и доел, запивая чаем, варенье в аккурат до прихода доктора.

– Как самочувствие нашего выздоравливающего? – вкатился в комнату Пётр Петрович, сияя очками, улыбкой и отблесками солнца на лысине.

– Вашими молитвами, – невежливо буркнул я, кивком отгоняя Аглаю, что утирала мне рот шитой салфеточкой.

Хорошего настроения доктора ничто не могло омрачить, и я бы непременно заразился его позитивом, если бы не случилось всё то, что произошло. Собственная смерть, перенос в другой мир, да и чужое тело не сильно располагало к хорошим манерам.

– Нуте-с, юноша, посмотрим, – пропустил он моё замечание мимо ушей и, отодвинув служанку за талию, сменил её у изголовья кровати. – Так-с, вверх посмотрите… За пальчиком, за пальчиком… да-с… язычок высунем, высунем язычок… скажем: «А-а-а-а»… Прелестно, прелестно…

Он сопровождал своё бормотание действием. Оттянул поочерёдно мне веки. Поводил перед глазами толстым, как венская сарделька, пальцем, заставил вывалить язык. Я послушно делал всё, что он говорил. Закончив с лицом, док откинул одеяло и приступил к осмотру непосредственно организма. Мял мышцы, живот, простукивал грудь, заставил сжимать его руку. В конце прошёлся резиновым молоточком по всем суставам и остался доволен рефлексами.

– Вы знаете, любезная Лизавета Владимировна, – обернулся он к матушке, вытирая руки влажной салфеткой, – всё гораздо лучше, чем я мог ожидать. Мишенька семимильными шагами идёт на поправку.

– Дай-то бог, Пётр Петрович, дай-то бог, – покивала она, сложив руки в молитвенном жесте.

Я же его оптимизма не разделял.

Вчера не успел, а сегодня в подробностях рассмотрел своё новое тело, и увиденное мне не понравилось. Тонкие ноги, слабые руки, кожа бледная, словно его (Мишеньку, я имею в виду) месяцами в подвале держали. Живот дряблый, без малейшего намёка на кубики пресса. Силы в пальцах практически нет… Как он себя до такого довёл? Даже странно при таком-то отце. Неудивительно, что батюшка его не жаловал. Хотя… может, это болезнь так сказалась. Я же ничего не знал про инициацию.