Дмитрий Пшеничников – Друг познаётся... (страница 4)

Вместе с Николаем Васильевичем они возвращались домой, часть дороги им было по пути, мальчик был возбуждён, болтал без умолку о разном, а учитель шёл молча и улыбался украдкой, радуясь, что труд его не проходит даром хотя бы для одного ученика. На уроках Николай Васильевич никак не выделял Толю, наоборот, он больше уделял внимание тем, у кого получалось хуже, показывал им, как правильно держать инструмент, как правильно располагать руки, чтобы не нанести себе травмы, проверял, как настроен рубанок, чтобы лезвие ножа было параллельно подошве, а глубина резанья была комфортна для ученика. Настроив инструмент, он обычно говорил, отдавая его ученику: «тебе как другу, другому бы не делал».

Был у них в классе мальчик, ну, как был, он и сейчас в Берёзовке живёт, звали его Давид со странной фамилией Лебедь, он всё пытался сделать как-то аккуратно и неуверенно, взять инструмент, провести рубанком по заготовке, деревообработка получалась у него плохо, и пацаны начали было над ним посмеиваться. Тогда Николай Васильевич мигом прекратил смех, подозвав к себе Давида, он потрогал у него торцы пальцев на левой руке и заставил сделать это каждого ученика, пальцы у Давида на кончиках были твёрдые, как кость.

– Можешь ли ты мне сказать, Давид, почему у тебя такие пальцы? – спросил учитель.

– Я играю на скрипке, – тихо сказал Давид, он стоял красный как рак.

– То, что у него на пальцах, называется мозоли, а они появляются при долгом, упорном и изнурительном труде. У кого-нибудь из вас есть мозоли на руках от какой-нибудь работы? – все молчали, уставившись на свои руки. – А у него есть! Конечно, кому-то кувалду в руки, а кому-то скрипку, но и то и другое тяжёлый труд.

Потом от самого Давида мальчишки узнали, что Николай Васильевич ходил к его родителям и имел долгую беседу о том, что конечно, музыкальные пальцы надо беречь, но рана на пальце заживёт, а раны от насмешек могут не зажить никогда, и что ещё не известно, куда закинет судьба человека, поэтому он должен быть готов ко всему, и забить гвоздь для мужчины должно быть также просто, как и завязать бантик на шнурках.

Ходики пробили три часа, Катя перевернулась на другой бок, Маруська ушла по своим кошачьим делам, за окном начали подавать голоса первые птицы… Толя всё-таки добил первую ножку, она действительно получилась изящной, глядя на неё никто бы не сказал, что это для табуретки, скорее всего предположили бы, что это какая-нибудь балясина от перил. Тогда Николай Васильевич принёс Толе небольшой топорик из дома с невзрачной прямой ручкой и прямым лезвием, на торце стояла печать «0,8».

– Тебе как другу, другому бы не принёс, это специальный топор для столяра, ручка у него прямая, чтобы можно было ухватиться на любом расстоянии от лезвия. Надо что-то мелкое обработать – взял поближе, надо посильнее размахнуться – взялся подальше от полотна, а лезвие прямое – чтобы можно было резать, как ножом, попробуй, может, у тебя быстрее работа будет спориться, – Толя взял топор в руку и не почувствовал по началу ничего необычного, топор на палке, да и всё, не то, что мощный топор на красивой изогнутой ручке, лежащий на складе. Когда Николай Васильевич отлучался, кто-нибудь из учеников обязательно пробирался на склад, брал этот топор, типа, я викинг, топор действительно ложился в руки так, что вызывал желание помахать им и во что-то воткнуть. Но поработав немного Толя понял, что инструмент очень удобный, им можно было заменить весь инструмент, которым он пользовался до этого при изготовлении первой ножки. Николай Васильевич научил его некоторым приёмам и хитростям, научил правильно затачивать топорик и дело у Толи пошло, он за два урока изготовил три оставшиеся ножки, проножки и царги, осталось сделать в деталях пазы и шипы для соединения, ну, и отшлифовать всё перед сборкой. Толя видел, как радостно и гордо горят глаза у преподавателя.

– Николай Васильевич, а как врезать теперь проножки и царги в гнутые ножки? Поможете?

– Тебе как другу обязательно, – в этот день они задержались до самого вечера, но в итоге работа была закончена. Беляков показал Толе, как топором делать шипы с неровными торцами. Анатолий Петрович помнил, в каком он был восторге, когда все детали сложились в одно изделие почти без щелей и зазоров. С этого момента Анатолий Петрович Давыдов сделал, наверное, тысячу табуреток, стульев столов и столиков, своё мастерство он довёл до совершенства, его изделиями пользовались все ближайшие деревни. Бизнес он на этом не делал, брал денег сколько дадут, а давали кто как, кто и продуктами приносил, кто помогал на что был способен, хотя Давыдов на здоровье не жаловался и старался всё делать сам по хозяйству.

Проснулся он от грохота вёдер в сенях. Екатерина уже управилась со свиньями и возвращалась обратно. Когда дверь открылась, в избу залетел Фил, обеспокоенный тем, куда делся хозяин, облизав всё лицо Анатолия и убедившись, что всё нормально. Довольно гавкнул и пошлёпал на улицу, по дороге опустошив кошачью миску.

– Который час?

– Дрыхнешь как конь, а потом, который час! На улице погода вон какая, – ворчала Екатерина, ставя чайник на плиту.

III

Заимка оказалась новосрубленным двухэтажным домом из брёвен огромного диаметра размером, наверное, пятнадцать на восемь метров, так, по крайней мере, показалось Анатолию Петровичу, он был ещё совсем пустым, по двум стенам подразумевались окна от пола до потолка, в углу была смонтирована барная стойка из брёвен, а по середине лестница на второй этаж, она была величественная, и её изготовление, скорее всего, стоило как весь дом вместе взятый. На втором этаже располагались комнаты по периметру буквой «Г», а остальное – второй свет, от этого весь дом казался воздушным, несмотря на размеры брёвен. Дверей, как и окон ещё нигде не было и Фил с восторгом носился по пустым площадям, время от времени издавая восторженный лай, подбегал к мужчинам, всем видом показывая, как он доволен и рад, и уносился обратно.

– Что, и бармен будет? – спрашивали охотники хозяина заимки.

– Когда народ будет приезжать веселиться, тогда и бармена поставим.

– А где денжищь-то столько взял, Ильич?

– Ну, – смутился Ватрушев, – деньги как бы не мои, спонсоры дали, а я, как егерь, буду тут за хозяина.

Всего мужиков, собравшихся осматривать новую постройку, было шесть, сам виновник торжества Ватрушев Степан Ильич, являющийся местным лесничим, Большаков Григорий Васильевич, местный участковый, оба они имели УАЗы, правда в милиции техника была поновее, и один комплект раций Моторола. Все их считали местной властью, один следил за порядком среди людей, другой – среди зверей, оба были берёзовские, как и остальные охотники – Штолль Георгий Альбертович, одноклассник Григория Васильевича, по жизни они были Гоша да Гриша и не разлей вода, а мужики постарше, Пеньков Сан Саныч, Лебедь Давид Иосифович и Давыдов Анатолий Петрович.

– Будет неплохо конечно, Ильич, но какая охота рядом с городом?

– Ну не скажи, Сан Саныч, в полукилометре отсюда есть небольшое озеро, утки там водятся, а на охоту в горы надо ехать, а здесь отдыхать. Стрельбище доделаем для ленивых папиков, Катунь рядом. Ну а мы шашлычки пожарим, мангалы за домом уже есть. На охоту кто хочет, на машинах в сторону Красногорского надо ехать, да что я вам рассказываю, вы лучше меня все места знаете.

Давыдов с Лебедем решили никуда не ехать, а прогуляться на озерцо, попытать счастье там. Степан остался на хозяйстве готовить шашлыки, Гоша и Гриша взяли с собой Сан Саныча и поехали поискать, где птицы больше. Пока шли, Анатолий спросил Давида, помнит ли он их трудовика.

– Николай Василича? Да я ему по гроб жизни благодарен! Как я тогда стеснялся, что играю на скрипке, да ещё на трудах ни фига не получалось, думаю, ну всё, быть мне в классе самым недоделанным.

– Да брось ты, Лебедь, в наше время так людей не делили.

– Но тем не менее. А Николай Васильевич настоящий преподаватель, сумел ситуацию обыграть так, что меня ещё и уважать стали. Да и родители потом совсем по-другому начали относиться. А почему ты спрашиваешь?

– Что-то ночью не спалось и вспомнились наши труды.

– Ты после них начал мебель делать?

– Да какую там мебель, табуретки да стулья.

Пока утки на озере не было, мужики устроили себе лежбище поудобнее, натаскали сухой прошлогодней травы, расстелили плащи, закурили.

– Я вот помню ещё один момент, – продолжил разговор Давид Иосифович, как будто они и не прерывались, – когда все пацаны были увлечены делом, Николай Васильевич вдруг спросил: «вот вы сделаете табурет и, если вам разрешат сделать с ним, что вы хотите, то что бы вы сделали?» И ведь дал время до следующего урока подумать и подготовить ответ. Понимаешь, заставил нас осознать значимость того, что мы делаем.

– Да? А я что-то не помню такого.

– Да ты чё? Миха Старостин ещё начал рассказывать, что он хочет занять первое место на какой-нибудь выставке табуреток, а у самого ножки разной длины получились, Николай Васильевич потом ещё многозначительно посмотрел на него и его табуретку, говорит, что эту табуретку пока рановато на выставку. Олег Карцер, так фамилия что ли?

– Карцель.

– Во-во, хотел свою табуретку лично директору нашему вручить. Кто только что не придумывал, и маме на восьмое марта, и в клуб поставить, а Сашка-то Карташов сказал, что продал бы свою табуретку максимально задорого какому-нибудь лопуху как антиквариат. И только ты, Петрович, сказал, что делал бы табуретки и отдавал бы стареньким людям, чтобы пожилой человек мог спокойно присесть отдохнуть там, где ему захочется, этим самым растрогал Василича так, что он сказал, урок окончен и вышел из мастерской.