Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 31)

В первый раз толстяк проиграл четыре стювера. Пожелав отыграться, проиграл еще четыре. Затем удвоили ставки, и на третий раз толстяку повезло – он вернул свое.

– Вуаля! – воскликнул Француз. – Глядели зорко – получайте монет с горкой!

На четвертый раз обладатель зеленого плаща удвоил свой выигрыш, ссыпал монеты в кошель, висящий на поясе, и удалился с самым довольным видом. Француз, сняв шляпу, раскланялся, тряхнув копной черных волос. Он приглашал следующего игрока. Йерун направился было к столу.

– Не вздумай! – Петер ухватил его за рукав. – В исподнем домой вернешься!

– Отчего? – удивился Йерун.

– Плут он, мошенник! В эти чертовы стаканчики нипочем не выиграть, если сам Француз не позволит! Он и позволяет время от времени, а не то бы уже давно обходили его стороной! Да еще фокусами перемежает, вроде как потеха для публики, не игрою, мол, единой! Народу на рынке как мух в отхожем месте, простаки не переводятся! Стой лучше, смотри!

Следом за толстяком играть вызвался долговязый парень, настолько высокий, что для наблюдения за руками черноволосого ему пришлось согнуться едва не пополам. Первый раз Француз позволил ему выиграть, но после взял удачу в свои руки. Теперь уже верзиле пришлось раз за разом лезть в кошелек за новыми монетами. Он, как завороженный, смотрел на мелькавшие с удивительной быстротой стаканчики, даже разинутый в самом начале рот закрыть забыл. Снова и снова, едва дождавшись, когда руки Француза остановятся, он тыкал пальцем то в один, то в другой стаканчик, и всякий раз попадал в пустой. Публика галдела, раззадоривая простодушного верзилу. Снова сунувшись в кошелек и не найдя там монет, он сорвал с головы шерстяной колпак, с размаху бросил его на стол и тут же проиграл. В следующий раз ему наконец повезло, или же Француз сжалился. Как бы то ни было, бедолага сумел отыграть колпак обратно.

– Впору бы, сударь, вам остановиться! В церковь зайти да святым поклониться!

К столу тем временем рвался следующий – он только что подошел и не видел, как верзилу освободили от денег. Француз приветственно раскланялся. Замелькали стаканчики…

– Простите великодушно! – В толпе зевак показался новый человек, худощавый, неприметной наружности, с очками на носу. Он задирал подбородок и скашивал глаза, стараясь попасть взглядом в стекла очков, а ступал неуверенно, то и дело натыкаясь на людей и прося прощения. На его голове красовалась шляпа мирянина, но одеяние было похоже на рясу монаха-доминиканца, правда, на треть состоящую из заплат.

Всем своим видом новый человек словно изображал старую пословицу «Нищему и вору все впору». На него не обращали внимания – Француз, не переставая балагурить, вытрясал кошелек уже пятого горожанина, охочего до легких стюверов. А близорукий – или притворяющийся таким – между тем занялся подобным промыслом, только по другую сторону толпы зевак. И совершенно бесшумно. Ловко орудуя чем-то, зажатым между пальцев, – ни ножа, ни ножниц в его руке Йерун не разглядел, – он срезал пару кошельков, упрятал их за пазухой и исчез так же незаметно, как и появился.

– Дружок Француза, – кивнул в его сторону Петер. – Трясут простаков в четыре руки. Шуметь бесполезно – оба платят налог.

– Неужто в Брюгге узаконены воровство и обман? – удивился Йерун.

– А у вас в Босхе по-другому? – усмехнулся Петер. – Ну, в законах об этом, положим, ясно – о налогах для воров ни слова. Для них прописаны плеть, клеймо и прочая, и прочая, вплоть до виселицы. Но это для бедных и жадных. А кто поумнее да поудачливее, платит налог. Начальнику городской стражи. Он их за это не хватает и не тащит на правеж.

– А городской магистрат?

– В счастливом неведении. Не то начальнику стражи пришлось бы делиться. А значит, и Французу – раскошеливаться сильнее. И драть здесь глотку не только в базарный день!

Между тем Француз отставил стаканчики в сторону – теперь он снова развлекал толпу фокусами. Взяв монету, он уронил ее в глиняный кувшин, и тут же извлек ее через дно сосуда, просто проведя по нему ладонью. Потом, щелкнув пальцами, вытащил ту же монету из-за уха одного из зрителей. Потом снял шляпу, показал всем, что в ней пусто, – и после из шляпы, поставленной на стол, выпорхнул голубь. Люди хохотали и хлопали в ладоши, на стол и в шляпу сыпались монеты.

– Дядюшка Француз! – К столу через толпу протолкался взъерошенный круглолицый ребенок лет девяти. – Дядюшка Француз!

Мальчишка подошел к столу фокусника и задрал голову, ухватившись руками за край – столешница пришлась вровень с его носом. Фокусник остановился на середине прибаутки, уставившись на внезапного собеседника.

– Ты ведь настоящий чудодей, верно? – Ребенок смотрел в черные глаза фокусника, не отрываясь.

– А то как же! – весело подмигнул Француз.

– Вот! – Мальчик со звоном положил на стол монетку. – Продай мне фокус.

– Это какой же?

– Мой отец в море. Третий год ни слуху о нем. Пусть вернется!

Сделалось тихо. Француз опустил глаза и ненадолго замолчал. С него мгновенно сошел тот бесшабашный и нахальный вид, который был при нем с начала представления. Фокусник поднял со стола монетку и сунул ее назад в руку мальчишки.

– Это непростой фокус, – негромко произнес он. Теперь он говорил медленно, как будто с трудом подбирал слова. – Небыстрый. Я попробую. Расскажешь, как получится. Денег не нужно – я не беру с… с детей. Ну, ступай, ступай!

«Мастер, удали камень!»

Каждый день, проведенный в компании Петера в городе, приносил Йеруну все новые и новые образы людей. Вскоре он признал, что мастер Ян прав, и люди в своем пестром многообразии не уступают чудным созданиям, порожденным воображением, – нужно только приглядеться и запомнить, а после запечатлеть в самом ярком, самом необычном сюжете.

А необычного было хоть отбавляй. По каналам, соединяющим город с морем, приходили торговые суда, и тогда можно было увидеть моряков и купцов, нередко – чужеземцев. На улицах можно было встретить знатных сеньоров и дам – в Хертогенбосе высокородные господа оказывались нечасто. Встречались здесь и рыцари в сопровождении оруженосцев, и наемники-ландскнехты в пестрых, вызывающе ярких одеждах и беретах, изукрашенных перьями. Этим как будто было наплевать на законы, которые строго предписывали допустимые цвета и виды одежды для каждого сословия.

Здесь же можно было встретить иудеев – эти держались обособленно. Христиане посматривали на них с опаской и зачастую не скрывали неприязни. Иудеям без конца припоминали распятие римлянами Иисуса Христа, приписывали надругательства над Святыми Дарами, чернокнижие и даже питье человеческой крови, хотя свидетельств тому не находилось. Иудеи отвечали тем же. Их одежда и весь облик отличался от облика христиан – иноверцы носили длинные бороды и островерхие широкополые шляпы-юденхуты, вдобавок на их одежды нашивалась особенная желтая метка, позволявшая видеть иудея издалека. Впрочем, черты лица и особенный говор выдавали их лучше всяческих меток. Иудеи занимались торговлей и ростовщичеством, брались за любую кропотливую работу – среди них встречались мастера самых разных ремесел, от портных до ювелиров. К тому же иудеи слыли самыми искусными лекарями – поговаривали, что лекари-христиане тайком общаются с ними, перенимая опыт.

Хватало здесь торговцев и мастеровых, шутов и музыкантов самого разного, самого причудливого вида. Хватало и людей, нечистых на руку.

Что и говорить, в большом торговом городе, каким был Брюгге, желающих нажиться неправедным способом, набиралось великое множество. Речь не шла даже о нечестной торговле, о нарушении обязательств по заключенным сделкам – подобное было обыденностью и в Хертогенбосе, время от времени тяжб велось столько, что судьи трудились, не зная отдыха. Кто-то обманывал намеренно и весьма безыскусно, кто-то попросту небрежно вел дела и раздавал обещания, но подчас встречалось такое, во что трудно было даже поверить. В своей нелепости подобные случаи могли бы сравниться с маргиналиями, шутливыми картинками на полях книги, если бы те явились с листа бумаги в жизнь. Глупость порождала невежество, за которым увязывалось корыстолюбие. Рядом с иными мошенниками проходимец Француз со своими фокусами и стаканчиками, даже взятый вместе с товарищем, крадущим кошельки у зрителей, казался едва ли не праведником.

Однажды подмастерья художника Яна ван Акена трудились в доме очередного заказчика – зажиточного бюргера Гуго Даса. Минхерт Дас, владелец сыроварни, пожелал украсить резьбой новую деревянную мебель в своей столовой. Теперь Йерун и Петер, расположившись в доме бюргера, придумывали рисунок для будущей резьбы. Позже, когда все задуманные узоры будут подробно отрисованы и одобрены самим хозяином, работу художников можно будет считать завершенной – дальше дело за резчиками по дереву. Сам хозяин – уже немолодой, плешивый и обрюзгший, с выпирающим животом, с шеей, казавшейся толще довольно крупной головы, расположился здесь же, за столом. Компанию ему составляли мужчина и женщина в монашеских одеяниях. Но рясы на них были явно с чужих плеч, а их манеры – далеки от монашеских. На столе возвышался внушительных размеров кувшин, судя по всему, не с водой.

– Плохо дело! – печально поведал «монахам» Дас. Та важность, с которой он, будучи трезвым, разговаривал с молодыми художниками, улетучивалась по мере того, как бюргер хмелел.