Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 33)

– Помню, – кивнул Йерун. – При мне же говорили.

– Да, он сказал, упражняйся, мол, сколько ни доведется, хоть месяц, хоть два. Она одна за десятерых сойдет. Все опыт. Умом понимаю, что так, а работаю уже через силу! Это мне, мастеровому, завершить бы заказ да дальше трудиться, работы еще невпроворот. А ей – хоть до второго пришествия, пока не надоест! Достаток есть, хлопот особенных не заметно. Вот и забавляется.

– Может, заигрывает?

– Чего там! Слюни можно подобрать, дело пустое. Мастеровые для таких, как она, не мужчины, так, прислуга со стороны. Такие дамы если мечтают, то о сеньорах! Да желательно, чтобы вели себя, как в «Романе о розе» написано.

Йерун подумал, что если так, то Адель в самом деле была чем-то особенным, из тех прекрасных счастливых случайностей, что происходят одна на тысячу. Подумал – и поспешил отогнать мысль о Белой даме – страшная тоска могла подступить мгновенно.

– Какой-такой роман? – спросил он.

– «Роман о розе». Печатают его в виде книжки, а сочинили лет двести тому назад. Кажется, французы. Я раз у нее увидел, так вспомнил. Она же мне как-то читала оттуда, пока я работал! Чтобы самой развлечься. А мне те вирши не в радость.

– Она грамотная?

– Да, представь себе. Так я о романе. Там какой-то парень забрел в сад, увидел девушку, а дальше все как обычно. И обо всем этом – необыкновенно длинно и чертовски нудно! Он только со сторожем в саду полдня раскланивался. А тот полдня увещевал его, мол, тебе тут, парень, не место! Они, кто сочинял все это, на сторожей-то в чужом саду хоть раз натыкались?

– Да, те болтать не любят! Палкой по хребту и за шиворот – вот и весь разговор!

– Я сам раньше пробовал читать – не смог! Небом клянусь, так долго о коротком рассказывать только французы умеют, они те еще болтуны! А кто-то начитается и туда же! Понапридумывают себе сеньоров, каких в жизни не встретишь! Как же это… – Петер запустил пальцы под шапку и поскреб макушку, вспоминая сложное слово. – Кур-ту-аз-ных!

– Каких-каких? – переспросил Йерун.

– А вот таких, изысканных, что ли. Чтобы на лютнях играли, да стихами разговаривали, да про естество – сплошными загадками.

– Загадки про естество – так это же весело!

– Тьфу, пропасть! Не те загадки, Йерун! Не те, что мы за пивом загадываем!

Йерун вздохнул. Кажется, день обещал выдаться не из легких. «Чем бы помочь Петеру? – подумал он. – Бедняга, чего доброго, не сможет работать как следует. Никогда не видел его таким сердитым!»

Петер, похоже, подумал о том же самом. Он задрал голову, посмотрев на небо – погода стояла ясная, глубоко вдохнул и шумно выдохнул:

– Ну, полно ворчать-то. Работать будем! Все же женщину молодую писать, а не камень глупости из Лубберта Даса выколупывать!

Вспомнив камень глупости в голове незадачливого бюргера, друзья долго смеялись. Дело в том, что именем Лубберт во Фландрии и Брабанте называли простофиль. Простофиль было много, но имя Лубберт Дас звучало так громко и горделиво, как будто его обладатель занимал должность бургомистра, не меньше.

– И то верно! – улыбнулся Йерун. – Дам рисовать куда приятнее!

– Послушай, а не выручишь меня? – спросил вдруг Петер.

– Чем я-то могу помочь?

– Начни сегодня ты, сделай ее набросок! По-своему. У тебя взгляд чудной, с моим несхожий. Может, у тебя получится угодить хозяйке. Я потом все напишу, красками-то я работаю споро. Рисунок мне с нее никак не дается!

– А рисунки-то у тебя с собой есть? – поинтересовался Йерун. – Взглянуть не помешает!

– Все там, на месте. Она же от них не отказывается, работу мою не бранит. А остановиться не может! Еще, мол, да еще попробуй. А для меня это значит, что я с рисунком не справился, раз дальше двигаться не могу. Мне как мастеровому это обидно!

– А какая она из себя?

– По мне – обыкновенная, хозяйка и хозяйка. Не была бы такой привередливой – счел бы ее даже недурной наружности. Придем – сам увидишь. И ее саму, и мои наброски. Да вот уже и дом виден. Считай, пришли.

У хозяйки была светлая кожа, где следует, окрашенная здоровым румянцем. Большие серые глаза глядели с любопытством. В сочетании с пухлыми губами и волнистыми белокурыми волосами, выбивавшимися из-под белого чепца, взгляд этих глаз создавал впечатление, что хозяйка остается ребенком. Миловидной девочкой, может быть, единственной дочерью большого семейства. Вероятно, избалованной вниманием и любовью старших – прежде отца и братьев, а теперь пожилого мужа, потакавшего прихотям молоденькой жены.

Однако, несмотря на неуловимую детскость в своем облике, хозяйка была женщиной в расцвете красоты и силы, и Йерун увидел именно это. Он нередко сравнивал облик людей с внешностью птиц – это сравнение нравилось ему особенно. Птиц Йерун любил, и знал великое множество, и охотно изображал при всяком удобном случае. В этот раз он впервые увидел женщину, внешне схожую с лебедем. Что тому послужило причиной, он не стал бы даже раздумывать – белизна лица и шеи, какая-то особенная стать или, может быть, форма носа – чуть более крупного, чем предписывали идеалы красоты, но смотревшегося удивительно гармонично. Скорее всего, все вместе.

К приходу художников женщина принарядилась – на ней был праздничный чепец и нарядное платье: бирюзового оттенка, с широкими рукавами. Дамы нередко подпоясывались высоко, под самую грудь – такой намек на беременность считался весьма красивым. Так же поступила и мефрау Лебедь (так Йерун успел прозвать ее про себя), однако высоко поднятый пояс лишний раз подчеркнул не живот, а высокую, весьма внушительного размера грудь хозяйки.

«Как же сильно раздосадован Петер, если не любуется ею!» – подумалось Йеруну. Он и сам, пожалуй, залюбовался бы и испытал все мыслимые восторги, но только не теперь, когда любой помысел о женской красоте мгновенно будил воспоминания о любви Белой дамы. Впрочем, взглянув на наброски, сделанные Петером, Йерун убедился, что его товарищ потрудился на совесть, весьма похоже изобразив лицо хозяйки с нескольких ракурсов. Были изображения и в полный рост, и по пояс. Проще сказать, для фантазии Йеруна после всего этого множества рисунков простора не оставалось. «Чего же ей еще желать?» – спросил себя юноша. И тут же вспомнил слова, когда-то услышанные от отца: «Предоставь женщине выбор, и познаешь вечность». Тогда юноше невдомек было, что они значат.

Он решился спросить хозяйку о ее пожеланиях или предпочтениях – и вскоре начал понимать, отчего сердится Петер. Оказалось, что мефрау Лебедь – или Анна, как звали ее на самом деле, – говорит гораздо больше, чем хотелось бы ее собеседнику. И говорит большей частью о своей особе.

– Ах, уныние – мой тяжкий грех, – щебетала она. – Вы и представить себе не можете, господа живописцы, как мне не по нраву собственная внешность! Ну что, что красивого люди находят в этих пухлых щеках? В этом торчащем вперед носе? В этих глупых светлых кудряшках? Знали бы вы, как угнетает видеть все это каждый день! – Она указала рукой на овальное зеркало в резной раме, перед которым не забывала вертеться.

Йерун открыл было рот, чтобы возразить, но Петер, поняв его без слов, приложил палец к губам и сделал страшные глаза.

– Молчи! – шепнул он, улучив мгновение, когда Йерун оказался с ним наедине. – Не переспоришь! Все ей нравится, даже слишком!

– Вот я и говорю, господа, что моя внешность – мой тяжкий крест! – Мефрау Анна говорила и говорила, ее голос, не в пример словам, вовсе не казался огорченным. Если только Йерун верно понимал фламандский язык – а в этом сомнений быть не могло – уныние проявлялось несколько иначе. – Я совсем, совсем нехороша собой!

С этими словами она снова прошлась перед зеркалом, на ходу поправив чепец.

– Но мой муж убежден в обратном, – не унималась хозяйка. – Ах, старый чудак! Он даже захотел изобразить меня на портрете! Не спросив, хочу ли этого я! Что поделать, я всего лишь слабая женщина, слово супруга – для меня закон!

– Может быть, вы бы хотели увидеть себя изображенную особым образом? – Йерун осторожно напомнил о том, с чего начался разговор.

– Ох, мастер, вы, верно, не расслышали меня! – с досадой в голосе воскликнула мефрау Анна. – Я не рада видеть себя в зеркале, а вы говорите о пожеланиях! Вы же владеете искусством изображения всего, что видите! Неужели вы не поможете мне решить эту задачу! Ведь для меня это – сущее испытание!

Йерун глядел то на хозяйку, то на наброски, сделанные Петером. Незаметно было, чтобы мефрау Анна не одобряла их – все как один рисунки были любовно развешаны на стене – не всякий художник, взявшись оценивать работы ученика или подмастерья, уделил бы им столько внимания. «Нет, – подумал Йерун. – Тебя не тяготит твоя внешность. Тебе не хватает восхвалений. И никогда не хватит, такова твоя натура!» Йерун понял, отчего Петер так недоволен обществом хозяйки. Стоило только послушать откровения этой самовлюбленной женщины, как ее лебяжья красота переставала вдохновлять и даже просто радовать глаз. Она раздражала, подобно излишне яркому свету, за которым не было ничего. Красота такого рода была подобна наведенному колдовством мороку, гламуру, как называли это явление французы. Позже Йерун не раз раздумывал о том, что, может статься, только пустую красоту и знали те люди, которые спешили уличить в грехе все прекрасное и яркое.