Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 30)

– То-то и оно, Йоэн. Ты задержал взгляд, и взгляд открыл тебе многое. Нам, художникам, не следует пренебрегать этой возможностью. Сделай привычным то, что уже удается тебе по наитию. Тогда ты приблизишься к тому, чтобы в свой черед стать мастером.

Фокусник

На углу возле рынка кожевников торговали всякой всячиной – кто с легких складных столов, заменяющих прилавки, кто раскладывал свой товар на бочонках и сундуках, кто и вовсе довольствовался куском холстины, расстеленной прямо на земле. Продавали здесь все понемногу – большей частью старую, видавшую виды одежду, утварь и прочее, чему лучшее место – лавка старьевщика. Или свалка. Могло показаться, что многие продавцы выставляли здесь свое имущество, подчас последнее, не желая просить милостыню. И на этот товар находились покупатели – у бросовых вещей и цены были бросовые. На таких «мышиных рынках» художники иногда присматривали занятные вещицы для своих мастерских – на них недурно было упражняться в рисовании и живописи.

Именно за этим пришли сюда Йерун и Петер – тот самый верзила, который первым встретил Йеруна в доме дяди. Петер был на пару лет старше Йеруна. Внешне он изрядно походил на быка – большого, тяжелого и грозного с виду, однако смирного нравом и весьма добродушного. Двое подмастерьев быстро сдружились.

Петер с видом знатока рассматривал горшки с оббитыми краями, оловянные кружки и масляные лампы. Йерун, скучая, вертел головой по сторонам, стараясь отвлечься. Он, надо сказать, недолюбливал чужое старье. Каждая из вещей представлялась ему одушевленной, хранящей память о жизни предыдущих хозяев. Чаще всего эта память оказывалась недоброй, душной, как спертый воздух в забытом чулане, пыль из которого пора выгребать лопатой. Прикасаться к такому лишний раз не хотелось. Конечно, в мастерской отца старые вещи преображались, взгляд и рука художника давали им новую жизнь и смысл, какого предмет не знал прежде, но здесь, на «мышином рынке», подобного было не достичь. Множество вещей, каждая со своей историей, в несколько минут утомляли взгляд и фантазию.

Недавно Йерун подвергся настоящему испытанию. Он надолго запомнил, как они вдвоем с Петером оказались в доме городского богатея – забыл, правда, что за нелегкая занесла их туда. С первого взгляда Йеруна удивило то, что дом, хоть и достаточно велик, выглядит почти заброшенным – в нем как будто проживало слишком мало людей, чтобы наполнить комнаты и коридоры жизнью. Повсюду царило запустение и застарелый беспорядок – он, судя по всему, и был настоящим хозяином дома. Тот же, кого называли хозяином люди, принимал посетителей в постели – так как был тяжело болен. Богач оказался человеком преклонного возраста, годы и болезнь не успели погасить в нем только самые последние искорки жизни. В постели сидел некто, больше всего похожий на живой скелет, обтянутый пергаментом. Возле постели хлопотали нотариус и священник из ближайшей церкви – первый занимался завещанием, второго долг обязывал позаботиться о душе умирающего. Родных и близких в доме не оказалось – в прежние годы богач, слывший небывалым скупцом, разогнал и отвратил от себя всех.

– Умирает, потому что слишком скуп, – тихо поделился с подмастерьями художника нотариус. – Пожалел денег на лекаря, а теперь уже поздно пить отвары. Знал бы он, почем нынче устроить похороны – о!

– Что бы он сделал?

– Ожил бы после смерти на пару часов, чтоб самому донести свой труп до кладбища! – сердито ответил нотариус.

Итак, людей у постели умирающего собралось немного. Зато добра здесь было собрано столько, что хватило бы на два таких дома, заполненных обитателями самого разного возраста и рода занятий. По углам и вдоль стен громоздились ларцы, сундуки и ящики, а где их не было, всевозможное имущество лежало наваленное грудами. Старик-хозяин давал деньги в рост, и в последние годы охотно брал в залог все, что только ни предлагали попавшие в его лапы. Йерун разглядел множество пар обуви – мужской, женской и даже детской, от добротных охотничьих сапог до простецких деревянных башмаков, подчас старых и негодных. Была здесь и конская сбруя, и ворохи одежды, и ящики со всевозможным инструментом, утварью и посудой – оловянной, серебряной и даже стеклянной, считавшейся роскошью. Бросилось в глаза снаряжение рыцаря – шлем с забралом, меч и щит, и турнирное копье в придачу, – видно, нужда заела некоего благородного сеньора либо его наследников. Заела настолько, что рыцарь оставил у ростовщика свои доспехи и дорогие и почетные трофеи, взятые на турнире или в бою. У кровати умирающего в строгом порядке, напоминающем построенную в каре баталию[6] пикинеров, стояли ларцы, набитые монетами. В темном углу сиротливо притаилось распятие – видно было, что о нем хозяин если и думал, то в последнюю очередь.

Йеруну подумалось, что явись сюда ангел, он так же тихо встанет в углу, не находя сил поднять отягченную грехами душу умирающего. Зато бесам в доме скупца было раздолье – они, казалось, кишели среди вещей, отвратительные, серые и косматые, похожие не то на больших мышей, не то на ожившие хлопья пыли, которой на хозяйском богатстве скопилось предостаточно. Они перебирали добро богатея, выискивали в его нагромождениях вещи подороже и, издеваясь, подсовывали хозяину – ведь известно было, что на суд Божий он явится нагим и босым, что не сможет прихватить с собой ни единой монетки. Слева от кровати юноша разглядел невысокую приоткрытую дверь – видимо, дверь кладовой. Он не сомневался, что именно там, в тесноте и пыли накопленного не впрок богатства, уже притаилась, ожидая своего выхода, сама Смерть.

Йерун зажмурился и перекрестился, стараясь унять разошедшееся воображение – он уже в который раз давал себе слово, что заострит внимание на людях, не отвлекаясь на небывальщину. Небывальщина теснилась, уступая место образам людей, но исчезать совсем не собиралась.

– Хэй, дамы и господа! Не проходите мимо, глядите сюда! Гостей не обижаем, игрою забавляем! Ловкие руки, забавные трюки! Не захочешь глядеть – после будешь сожалеть!

Йерун повернулся на голос. Шагах в десяти в стороне от рядов, торгующих старой рухлядью, в тени невысокой стены из темного кирпича особняком стоял прилавок, не похожий на соседние. Во-первых, это был широкий и крепкий стол. Во-вторых, ни на нем самом, ни вблизи него не было видно никакого товара – юноша разглядел только несколько мелких предметов, назначение которых понял не сразу. Людей зазывал, размахивая руками, необычного вида человек в красном одеянии и высокой черной шляпе.

Лицом он не походил на фламандца – человека отличала смуглая кожа и большие черные глаза, густые кудрявые волосы цвета воронова крыла достигали плеч. В какой-то момент он повернулся в профиль, и форма его носа живо напомнила Йеруну рассказы о диковинных птицах папагаллах – точь-в-точь такими описывали их клювы. У стола уже собирались люди – человек восемь или десять, подходили все новые, но, сколько бы их ни толпилось на небольшом пятачке, черноволосый не терялся среди них. Он оставался заметным подобно черному грачу, присевшему на ограду курятника.

– Дружище. – Йерун потянул Петера за рукав и указал в сторону черноволосого.

– А, этот, – повернул голову подмастерье. – Давненько его не было видно. Взгляни, лишним точно не будет.

– Кто это? – спросил Йерун.

– Мы его Французом зовем, так оно вернее, – охотно ответил Петер. – Имена он меняет как перчатки. Не то Жерар, не то Жильбер, не то Франсуа – черт его разберет. То вдруг исчезнет на месяц, то опять появится. Забавляет публику, – слыхал, как он стихами треплется?

Не то Жерар, не то Жильбер продолжал шуметь, поток его прибауток казался неиссякаемым. Он умолк лишь ненадолго – и вскоре народ вокруг стола принялся смеяться и хлопать в ладоши. Обойдя толпу со стороны, Йерун увидел, что черноволосый поставил на стол маленькую собачонку с шутовским колпаком на голове. Француз взял в руки обруч, поднял над столом, и собачонка несколько раз прыгнула через него, а после присела на задние лапки и словно поклонилась публике, снова вызвав аплодисменты.

– Вуаля! – сказал черноволосый. Голос его звучал резко, а слова он произносил так, как будто ему слегка зажали ноздри. К тому же он заметно картавил.

– Это он так, для затравки, – пояснил Петер. – Промышляет-то Француз другим.

– Чем?

– Смотри, сам увидишь.

Тем временем черноволосый убрал обруч, спустил собачку на землю и посадил на поводок, закрепленный под столом. Затем на столешнице появились круглый орешек и два небольших стаканчика.

– А ну, кто не боится слегка обогатиться? За зоркий глаз – горсть стюверов тотчас!

Люди не сразу решились откликнуться. Наконец вперед шагнул невысокий толстый человек в темно-зеленом плаще, с круглым, похожим на вымытую репу, лицом.

– Я играю, – объявил он. – Ставлю три стювера!

– Ай, сударь, нехорошо! – заупрямился Француз. – Уважьте старинную игру! Пять!

– Четыре! – немного уступил толстяк. – И ни на грош больше, так и знай.

– Что ж, с малым затеемся, позже разогреемся! Кручу-верчу, запутать хочу! – Черноволосый, ухватив по стаканчику в каждую руку, принялся перекатывать орешек по столу. В какой-то момент орешек исчез из виду, и Француз принялся шустро двигать стаканчики. При этом он не переставал сыпать прибаутками.