Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 24)

Рынок в Тилбурге развернулся за городскими стенами. То ли торговая площадь в небольшом городке не могла вместить всех, то ли люди, прибывшие с товаром из предместий, не желали тратиться на оплату пошлин – неизвестно, хотя скорее всего дело заключалось в том и другом одновременно. Магистрат несколько лет боролся против самостоятельного торга вне городских стен, но в конце концов махнул на него рукой, ограничившись сбором весьма невысокой оплаты. Конечно, торговать на рыночной площади города было более удобно и почетно, но ее завсегдатаев было не в пример меньше, чем тех, кто хотел сэкономить на пошлинах.

Рынок здесь был пусть и не слишком велик, однако Йеруна удивило многообразие товара. На площади в Хертогенбосе, той самой, что была видна из окон отцовского дома, располагался рынок тканей. Здесь же было все подряд, начиная с пряжи и домашней снеди и заканчивая живым скотом. Были здесь и круглые головки сыра, и бочонки с пивом. Был и садовый инструмент, и плетеные из ивняка корзины, и множество глиняной посуды всех видов и форм – цепкий взгляд художника готов был зацепиться за любой из предметов. Мычали коровы, блеяли овцы, кудахтали запертые в деревянных клетках куры. Высокий худощавый человек, похожий на журавля, соорудил прилавок из двух колод и широкой доски и разложил на нем свой товар – деревянные дудки, флейты и несколько многоствольных свирелей. Его помощник, с виду полная противоположность товарищу, низкорослый толстячок с румяными круглыми щеками, зазывал публику, играя на волынке. Получалось у него намного приятнее, чем у Клааса – тот вертелся именно здесь, с удовольствием слушая игру коротышки.

Здесь же Йерун впервые увидел людей, каких не встречал прежде. Они не были похожи ни на один из народов, представители которых обитали в Хертогенбосе. Их отличала смуглая кожа, какую не встретишь под тусклым северным солнцем, густые черные волосы и черные глаза. Одежда – сплошь разноцветная, больше похожая на лохмотья, и при этом – обилие золотых украшений, что на женщинах, что на мужчинах. Многие носили странного вида тюрбаны или просто повязывали голову платками. На рынке этого черного народа оказалось немало, а яркий вид и гомон иноземцев создавали ощущение того, что им просто нет числа. Черные люди ходили толпами или по несколько человек – мужчины и женщины вперемешку, а среди них – множество чумазых детей самого разного возраста. Они перекрикивались между собой на своем наречии. Люди посматривали на пришлых с опаской, а те, похоже, чувствовали себя как дома, правда, заметно было, что стражников горластые оборванцы побаиваются на какой-то особенный, почти звериный лад.

Среди черного народа больше прочих Йеруну запомнился тощий старик, который сидел на пестром коврике в окружении толпы зевак. Он странно скрестил ноги и поставил перед собой глиняный горшок. Когда старик снял крышку, из горшка поднялась жуткого вида змея. Она вытянула шею на добрых три фута, но все продолжала тянуться вверх – казалось, ее телу не будет конца. Охнув, люди подались назад, а змея между тем уставилась на старика. В следующий миг гадина грозно зашипела, при этом ее шея внезапно развернулась в стороны наподобие широкого капюшона. На ней стал виден светлый рисунок, похожий на очки. Старик сидел как ни в чем не бывало. При виде опасной гадины он взял в руки длинную дудку и принялся наигрывать заунывный мотив, раскачиваясь из стороны в сторону. И змея – вот чудо! – не бросилась на него. Она начала раскачиваться как завороженная, следуя за движениями дудки, как будто подражала старику.

– Он заворожил змею! – зашептались в толпе. – Заставил танцевать!

– Колдун, как есть колдун!

– Защити нас, святой Христофор!

Между тем змея убралась обратно в горшок. Старик закрыл крышку, поклонился и произнес несколько слов, после которых тощая, под стать ему, девочка начала обходить толпу с деревянной миской, собирая монеты.

– Кто эти люди? – спросил Йерун у Пита. – Неужто сарацины?

– Куда там, – сплюнул обозник. – Цыгане. Принесла их нелегкая!

– А кто это?

– Отребье. Воры и бродяги. Берутся невесть откуда, ходят толпами, плодятся как мыши и тащат все, что плохо лежит.

– В Испании и Франции их уже без счета, – добавил Клаас. – Их, случается, истребляют, где встретят, да все без толку. Теперь стали добираться до нас. Особенно любят воровать лошадей и детей, оставленных без присмотра.

– А для чего им дети?

– Тебе подсказать или сам догадаешься? – Клаас ощерился и принялся ковырять пальцем в неровных зубах. – Нехристи они, понимаешь? Черт знает какой веры, каких обычаев. На людей-то не похожи. С них всякое станется.

При мысли о том, что черные люди могут быть людоедами, Йерун вздрогнул. Верить в это не хотелось. Но верилось.

– Ну, это, пожалуй, брехня, – сказал Пит. – Но все же держись от них подальше, парень. И заправь кошелек в штаны, пока его не срезали. Тут тебе не мастерская.

– А каковы из себя сарацины? – спросил Йерун.

– Спросил бы ты у минхерта богослова, он знает все на свете, – ответил Клаас.

– Ну, знать там особенно нечего, – прищурился Пит. – Я как-то побывал за Дунаем, видел их. Звери однобровые! И черные, вроде тех же цыган. Пока их один-два, не особо и страшные. Но беда в том, что их много! Где соберутся больше трех – оттуда хоть беги.

После старый обозник, уступив расспросам Йеруна, подробно описал внешность и одежду турок. С его слов юноша сделал несколько рисунков – последователи Магомета получились довольно жуткими.

– Похожи, – кивнул Пит, взглянув на рисунок.

Обоз остановился в селении на расстоянии одного дневного перехода до Бреды. Йерун уже привык к тому, что обоз не задерживается в попутных городах надолго, и если останавливается торговать, то ограничивается местами вне городских стен. Поэтому перед глазами юноши изо дня в день проходили одни и те же виды – поля и луга, изредка пересеченные лесами, крытые соломой деревни, небольшие реки и каналы. Все города снаружи мало отличались от Хертогенбоса – серые крепостные стены и башни в окружении рвов да рынки снаружи стен, наподобие того, что Йерун впервые увидел в Тилбурге. Навстречу чаще всего попадались такие же торговые обозы, реже – одинокие путники или рыцари в окружении слуг и оруженосцев. Раз или два встретился цыганский табор – тут возчики, бранясь, осеняли себя крестным знамением и выставляли напоказ оружие. Черные люди шумели, выкрикивая что-то на своем непонятном наречии, но старались не приближаться.

Ночь выдалась прескверная. Ветер поднялся такой силы, что, казалось, того и гляди улетит соломенная крыша дома, на чердаке которого Йеруну довелось ночевать – оба этажа были битком набиты расположившимися на ночлег обозниками. Люди спали вповалку, иным не хватило лежанок, лавок и сундуков – для них постелили прямо на полу. На чердаке оказалось холоднее, чем внизу, однако здесь было вдоволь свежего воздуха. Дом отапливали по-черному, на ночь выпустив через открытые двери весь дым очага, который еще не успел оказаться в глазах и легких у людей.

Что ж, на чердаке дыма не было. Никому не захотелось спать под самой крышей, так что Йерун оказался здесь в одиночестве. Не было здесь ни тесноты, ни удушливого запаха множества немытых тел, завернутых в несвежую одежду. Никто не храпел и не пускал ветры. Но и здесь царил шум – правда, шум другого сорта. Он исходил не от людей. Это был шум недоброй ночи.

Ветер выл, снова и снова начиная свою песню, непонятную для человеческого уха, но неизменно тоскливую. Ветру вторили стропила, мертвым шорохом отзывалась соломенная кровля, при каждом порыве принимались петь на разные голоса многочисленные щели. Одна, самая громкая, не замолкала ни на миг – она жужжала сердитым оводом, только этот овод, судя по звуку, был размером с хорошую курицу.

И эти звуки вернули Йеруну все то, от чего он, как он думал, успел избавиться. Казалось, что затаившаяся до поры тоска явилась с новой силой, напитавшись всем недобрым, что было услышано в пути. Можно было думать, что эти слова и мысли, не принятые на веру, не имели силы над воображением художника, но нет. Лежа в полудреме – сон никак не шел к нему, – Йерун невольно начинал фантазировать, лишь бы не думать о плохом, но фантазия не радовала. Образы прибывали без спросу и без разбору, точно вода в половодье.

Если бы Йерун мог рисовать, он непременно занял бы рисунками всю припасенную с собой бумагу, но на чердаке было темно. Хозяева дома ни за что не согласились дать на чердак хотя бы жирник. «Много вас тут ночует! – надул щеки хозяин. – А дом у меня один. Еще беды наделаете!» Оставалось только запоминать – юноша решил, что непременно изобразит эти образы при первом же удобном случае.

Все началось с того, что на удивление ярко вспомнились двое бродячих музыкантов, встреченных накануне. Они спешили, переругиваясь на ходу. Один нес за спиной лютню, у другого на плече сидела крохотная мартышка, похожая на уродливого голого человечка с хвостом. Ближе к городу тот, что с лютней, остановился и, согнув левую ногу, приладил к колену деревяшку, а длинный подол грязной рубахи спустил так, что согнутой ноги не стало видно. Он ссутулился и взял под мышку костыль – так бродяга походил на одноногого калеку и мог рассчитывать на более щедрое подаяние. Теперь же, когда Йерун думал о них, кутаясь в одеяло на темном чердаке, бродяги представлялись ему полузверями. Затем придумался безобразный косматый нелюдь, похожий на толстую обезьяну – он играл на лютне, да не просто, а закинув инструмент за голову и дотянувшись длинными лапами до струн.