Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 23)

– Он жил и трудился в Хертогенбосе.

– Ден Бош, – повторил немец. Вспомнил ли он что-нибудь о семействе художников родом из Аахена, осталось неясным.

Не сразу юноша обратил внимание на не слишком приятную черту богослова – о чем бы ни шла речь, Штоссу во всем виделась погибель человеческой души и тела, происки нечистого, либо, самое меньшее, недобрые знамения и символы.

Больше всего богослова занимал грядущий конец света. Об этом любили поговорить всегда, особенно в тавернах, когда расходиться было не время, а пиво уже не лезло. Мастеровые, бродяги, торговый люд и странствующие богомольцы начинали расписывать друг другу страшные подробности, знамения скорого конца и свои умозаключения о том, кого из духовенства или знати считать Антихристом. В этом случае больше грядущего бедствия всех интересовали бесчинства и развратные выходки сильных мира сего. Все это больше походило на пустую болтовню, однако скорое светопреставление занимало и хорошо образованных людей.

Узнав возраст Йеруна, Штосс первым делом произвел в уме несложные расчеты и радостно объявил, что в тот самый год, когда родился Йерун, а именно в год 1450-й от Рождества Христова, ожидалось наступление конца света.

– Совершенно верно, – усмехнулся юноша. – И с тех пор за восемнадцать с небольшим лет он наступал четырежды, если только я ничего не упустил.

– Ты не понимаешь! – Богослов посмотрел на Йеруна как на несмышленыша. – Конец света не наступает в одночасье! Он уже идет, только мы не замечаем этого!

Дальше Штосс принялся с упоением расписывать знаки начала конца. На свое счастье, Йерун пропустил большую часть мимо ушей, быстро запутавшись в названиях городов и титулах воюющих сеньоров, а также в именах настоятелей монастырей, предавшихся грехам. Вскоре они достигли селения, где и остановились на ночлег. Богослов нашел себе занятие, и Йеруну так и не довелось узнать точную дату завершения конца света. Ясно было только, что начался он аккурат в год рождения младшего сына мастера Антония ван Акена.

В другой раз Йерун решил показать Штоссу свои рисунки – те, что он взял с собой, направляясь к своему дяде и будущему учителю, знаменитому художнику из Брюгге. Прежде Йерун уже пробовал познакомить со своим умением возчиков, но те остались равнодушными.

– Нарисовал бы ты, что ли, пиво и рульку, – протянул Пит.

– А что с них проку-то? Все равно съесть нельзя, – сказал как отрезал Клаас.

Огорчившись, Йерун оставил все попытки расшевелить возчиков и вздумал поделиться с богословом. Тот заинтересовался, правда на свой лад.

Дело в том, что Каспар Штосс, хоть и был уже немолод и образован лучше малограмотных возчиков, и даже имел степень бакалавра теологии, в искусстве смыслил мало. Несмотря на обширные знания – ученый книжник не мог не набраться их по самой природе своего занятия, – он обладал довольно узким кругом интересов. И довольно скромным достатком. Десятилетия изучения высоких материй и одновременно тяжелой погони за всем тем, без чего человеку не прожить, сделали Штосса скаредным. Даже в далекий и небезопасный путь он отправился один из соображений экономии, пусть и неоправданной. Скаредным Штосс был не только на деньги, но и на широту мысли, без которой то или иное явление можно рассмотреть только с одной стороны, да и то кем-то однажды указанной. А человек, скупой на широту мысли, скуп и на доброе слово. Куда проще оказалось иметь одно-единственное собственное суждение и прикладывать его ко всему, что встретишь. Не находя, что сказать о рисунках Йеруна, богослов решил, что ни за что на свете не ударит в грязь лицом перед малознакомым юношей из Брабанта. Достаточно держаться поважнее да показать себя знатоком.

– Знаешь ли ты, дорогой Йерун, – заговорил богослов, пристально рассматривая рисунки. – Что означают цветы, фрукты, птицы? Те, что ты рисуешь с таким удовольствием? Все это – сплошь символы тщеты, греха и порока! – значительным тоном завершил он.

– Почему вы так думаете? – Йерун даже не возмутился, настолько сильным было его удивление.

– Цветы означают непостоянство, – пояснил немец. – Их красота обманчива, сегодня она есть, а завтра – пфуй! – она осыпается, и вот она – сор, который только смести да выбросить за порог. Следовательно, цветы тщетны. То же касается и фруктов, и ягод. Их сладость скоротечна, они не способны дать человеку насыщения. В этом тщета всего того, что глупцы полагают радостью и наслаждением. Мой тебе совет, господин художник, когда соберешься рисовать что-либо тщетное либо греховное, изукрась его цветами или ягодами.

– И цветы, и ягоды радуют глаз! – возразил Йерун. – Если они и знаменуют что-то, то только наступление весны и лета! И цветение жизни! Что греховного в радости?

– Эта радость для глупцов! – Штосс упорно стоял на своем. – Радость, вызванная скоротечным, непостоянным!

– Понимаю вас, минхерт богослов! – усмехнулся Йерун. – Значит, для того чтобы порадовать человека умного, мне бы стоило нарисовать кирпич!

– Ты молод и несведущ, герр ван Акен! – обиделся немец. – Иначе ты бы знал, что кирпичи лучше не рисовать, а изготавливать!

Йерун хотел спросить, что же тогда следует рисовать, однако богослов не желал дожидаться его вопросов, продолжая лекцию о символах порока. Он как будто вдохновлялся тем, что с ним не соглашаются – сел прямо, расправил плечи, а плешивую голову, похожую на голову старого ворона, гордо вскинул:

– Далее, герр ван Акен, стоит рассмотреть образы птиц. Их оперение разноцветное, яркое. Пестрое. Оно бросается в глаза. О чем это свидетельствует? О тщеславии и гордыне, то-то же! Как ведут себя птицы? Постоянно мечутся с места на место, шумят, суетятся, что тоже не добавляет им достоинства! Только представить, что так же вели бы себя люди – пфуй!

– Так и ведут! – вклинился в разговор Клаас. – Чуть только на виду окажется что-нибудь хорошее, так и люди начинают шуметь, носиться и драться! Особливо когда на всех не хватает! Как есть воробьи на гумне!

– А сколько неприглядного скрывается за их красотой! – продолжал разглагольствовать Штосс. – Вот хотя бы… – Он перелистал лежащие перед ним рисунки, остановившись на цветном изображении удода с длинным клювом и широким хохолком на голове. – Вот удод. Он красивый. А еще он поедает собственные фекалии! А вот эта кукушка, – он подыскал подходящее изображение, – бросает собственных детей. Подкидывает в чужое гнездо. И тоже, заметь, красивая.

– Все как у людей, – заметил Пит.

При виде совы (а кроме нескольких набросков неясыти Минервы Йерун успел изобразить десятка полтора «белых дам»-сипух) Штосс пришел в настоящий восторг. Его глаза вспыхнули таким праведным негодованием, как будто все плохое и недоброе, сказанное им о растениях и птицах раньше, было не в счет, а сейчас, только сейчас начнется настоящая обличительная речь, достойная кафедры университета либо амвона церкви.

И речь действительна началась! Йерун и раньше слышал о том, сколько зла несут в себе безвредные для человека ночные охотницы с выпученными глазами на плоских круглых лицах. Но никогда столько сразу не говорил один человек. Могло показаться, что на земле не было ни разбойников, ни обманщиков всех мастей, ни насильников и убийц, ни еретиков – все зло несовершенного мира собралось и воплотилось в совах.

– Сова тянется к темноте, как и всякая нечисть. Similis simili gaudet, «подобное подобному радуется», как говорили древние римляне.

– Древние римляне считали сову символом мудрости! – Йерун наконец изловчился и произнес несколько слов – за любимых птиц пора было вступиться.

– Древние римляне были идолопоклонниками, и Бог покарал их за это! – парировал Штосс.

Богослов до того увлекся, что едва не объявил пособниками дьявола тех, кто берется изображать сов. После этого Йерун решил, что благоразумнее будет не показывать этому обличителю греховного начала изображения альраунов. Пожалуй, после такого Штосс начнет креститься при виде Йеруна, а то и попытается провести над юношей обряд экзорцизма. Ученик художника решил, что впредь будет держаться с немцем осторожнее и близко его не подпустит. Он только спросил напоследок:

– Стало быть, вы полагаете, что умный человек во всем видит плохое?

– Именно так, господин художник! – Штосс поднял указательный палец к небу. – От многих знаний многие печали! Радость – удел людей невежественных!

Странное дело, Йерун, хоть и пребывал в течение многих предыдущих дней в самом мрачном расположении духа, сейчас понял, что не желает предаваться мраку и дальше. То тяжелое чувство, что владело им сейчас, больше всего напоминало болезнь, а от болезни можно излечиться. Ведь именно за этим, в конце концов, мудрый отец отправил его учиться в Брюгге, а не исповедаться, поститься и бить поклоны в храме. «Ты не монах, Йерун, ты художник», – сказал мастер Антоний. От тяжелых болезней нередко умирали, но умирать Йерун не собирался.

Те же люди, окружавшие его сейчас, от обозника до бакалавра теологии, судя по всему, болели неизлечимо. Их недугом был однобокий взгляд на мир. Взгляд, подмечающий во всем вокруг только грех, уродство и беду.

Позже Йерун не раз замечал, что от этой опасной хвори порой не спасает ни ученость, ни обилие знаний. «От многих знаний многие печали!» – важно заявлял Штосс, кажется, цитируя какую-то древнюю книгу. Йерун подумал, что сумел бы изобразить эти слова рисунком. Он представил себе, как на голове всезнающего человека тяжелым гнетом лежит книга. Носитель многих знаний под их тяжестью втягивает голову в плечи, сутулится и хмурит брови, но нипочем не желает снять книгу с головы, чтобы открыть, перечесть и переосмыслить написанное.