Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 26)

– Живописец или скульптор? – поинтересовался Йерун.

– Куда мне! – улыбнулся коробейник. – Странствующий комедиант. А в остальном – немного богослов, чуть больше торговец, и изрядный еретик в придачу. С тех пор как мы, студенты-богословы из университета в Брюсселе, занялись сим недостойным делом – увы, многие почитают лицедейство недостойным занятием, хотя оно нравится людям, да и нам самим доставляло больше радости, чем диспуты и лекции… Так вот, с тех пор мне не довелось вернуться к учебе. Увы, наше искусство считалось низким и не делало нам чести. Мои товарищи со временем оставили это дело. И меня заодно. Пришлось остепениться. – Он с усмешкой кивнул на свою корзину. – Заняться более уважаемым промыслом! А кто ты?

– Йерун из Босха. – Юноша решил не называться настоящей фамилией и сказал первое, что в голову взбрело.

– Стало быть, из Босха. А я как раз в Босх путь держу. Вернее, в славный город Хертогенбос!

– Ты не ошибся, я ученик живописца. Странствие – часть моей учебы.

– Понимаю, – кивнул Микель. – Учиться хорошему ремеслу – дело нужное, всегда пригодится. Все лучше, чем без конца трепать языком про то, чего отродясь не видел. И называть это ученостью! Прости, дружище, нет ли у тебя еще рисунков? Я нечасто вижу такое, для меня рисование – как чудотворство. Сам-то я грамотный, но ничего сложнее букв выводить не умею.

Коробейнику хотелось поговорить – он не был пьян, но, по всему видно, давно не мог найти приличного собеседника, и Йерун понял это. Ему самому становилось тоскливо в одиночестве, и болтовня коробейника оказалась неплохой защитой от тоски.

Микель тем временем подолгу разглядывал каждый из лежащих перед ним листов, покрытых рисунками. Он с интересом рассматривал изображения крестьян, горожан и праведников, и его тонкие губы расходились в улыбке. Но каждое небывалое чудище приводило его в восторг. Коробейник хохотал при виде головы на ножках, поставленной на коньки, глядя на висящие уши и носы, похожие на трубы, на разнообразную утварь с рыбьими хвостами и крыльями ворон.

– Зачем у монеты хвост и ноги ящерицы? – полюбопытствовал он.

– Такая же прыткая, – пояснил Йерун. – Вроде есть, а потом шмыг – и нету.

– Браво, мастер! Верно подмечено!

Иногда хохот коробейника прерывался непотребной руганью – таким способом бродяга выражал переизбыток радости, и тогда его речь превращалась в длинные тирады, собранные из трех – пяти слов вроде «черт», «дьявол», «чума», «холера» и «Босх».

– Потрясающе, друг мой, потрясающе! – восклицал он. – Я не знаю, кто твой учитель, но он может гордиться тобой! Знаешь, я учился в университете, много читал, нагляделся маргиналий всех видов и форм, но такого – никогда и нигде! Браво, браво, мастер Йерун!

Взяли еще пива. Чуть захмелев, Микель, на удивление, сделался спокойнее, но словоохотливости не утратил. Теперь он говорил задумчиво.

– Я много думал, мастер Йерун. В общем-то, я думаю постоянно. Я живу тем, что думаю, и думаю, пока живу. Благо этому меня научили. У тебя великий талант – учись, учись, развивай его. Грех потерять такое, погрязнув в каком-нибудь скучном занятии.

– Какое занятие предстояло бы тебе?

– Сам не знаю. Верно, служение при каком-нибудь храме. Или преподавание, случись мне продолжить учебу. Сиднем просидеть всю жизнь на одном месте, понимаешь, Йерун? А я не такой человек. Мне скучно на привязи, понимаешь?

– Разве можно заскучать, если постоянно трудишься? – удивился Йерун.

– Смотря над чем трудиться. Если над богословскими трактатами, с которыми нельзя спорить, то, пожалуй, можно. Даже не заскучать, а затосковать и запить, клянусь Распятием! И то не беда, что спорить нельзя. Я бы и рад с ним согласиться, но все ведь видят, что (тут Микель заговорил громче, как будто старался докричаться до всех, кто был в таверне) служители церкви, от приходского попа до папы римского, погрязли в грехе!

– Ты так до костра дошумишься, приятель, – бросил от стойки хозяин. – Молчал бы, не будил лихо.

– Есть им дело до меня! – ухмыльнулся коробейник. Казалось, опьянение настигло его мгновенно. Хотя, может быть, он просто перестал сдерживаться. – Церковники сожгли Яна Гуса, а мне, видит Бог, до него далеко. И то сказать – Гуса сожгли, а сомнения в католичестве остались. Греха в церкви тоже не убавилось!

– Не заткнешься сам – выгоню, – пригрозил хозяин. – Будешь проповедовать свою ересь под дождиком.

– Значит, отсырею и на костре не загорюсь! – парировал коробейник.

– Посуди сам, мастер Йерун. – Он снова обратился к юноше. – Вот я, хожу с места на место и торгую всякой всячиной от пуговиц и ложек до чулок и тому подобным. Смотря какой рухлядью сумею разжиться. Вроде мелочь, а людям польза. Я ведь не краду и не обманываю, что ты! И держусь учтиво. Так на меня смотрят брезгливо, точно на бродягу. Могут прогнать, словно я побираться пришел! Иной раз с собаками. Для покупателей я порой как будто не торговец, а прохвост! И не я один – любой коробейник расскажет то же самое. А ведь это труд, вполне привычного вида. Коробейников церковь не порицает. Зато она порицает лицедеев и комедиантов.

– Их-то за что? – Йерун и раньше слышал об этом, но до сих пор не задумывался почему.

– Это древнее искусство берет начало в языческих временах, – пояснил Микель. – В Элладе и Древнем Риме. А все языческое претит церкви – для них оно чуждое и вроде как ненужное. Рассуждают обычно так: мол, дьявол меняет обличия, чтобы вводить людей в искушение. А раз лицедей тоже меняет обличье, стало быть, он слуга дьявола. Верно ли это?

– Скорее сомнительно.

– Вот! А все потому, что цели у лицедеев и чертей разные. Мы не склоняем людей к греху – всего лишь забавляем их. – Увлекшись, Микель заговорил так, будто и сейчас состоял в бродячей труппе. – Иногда заставляем задуматься, и даже сделаться лучше. А взамен не просим у человека отдать душу – разве что несколько монет. Иногда берем малым – едой, выпивкой, ночлегом. И одобрением, чего уж там, Йерун! Одобрения хотят все творческие люди. Вот и выходит, что ничего нечистого в труде лицедея нет. И греха нет.

– И правда, нет, – согласился Йерун.

– А его все равно признают нечистым, – продолжил Микель. – Комедиантов даже хоронят за церковной оградой, как распоследних грешников. Нехорошо.

Йерун кивнул.

– Так вот, церковь одной рукой сражается с грехом в лице комедиантов, – продолжил коробейник. – А другой рукой берет грехи – все, сколько есть – и делает из них товар! Вернее, не из самих грехов, а из их отпущения! Чему служат индульгенции?

– Если верить церкви – отпущению грехов.

– А если подумать, то обогащению церкви! На тех самых грехах, которые совершились или будут совершены в будущем. Грехи от этого не прекращаются, скорее наоборот, были бы деньги на покупку индульгенций! Вот представь историю. Монаху с индульгенциями на пути встретился разбойник. И, прежде чем ограбить монаха, разбойник купит у него индульгенцию. Стало быть, такой разбойник чист перед Господом? Вот уж воистину – pecunia non olet, «деньги не пахнут», как говорили римляне. Церковники догадались набивать мошну за счет того, с чем обязаны бороться. Вот это, мастер Йерун, смена обличий! Да не балаганная, а самая что ни на есть дьявольская! И индульгенциями тоже торгуют вразнос, но никто не гонит их в шею, как проходимцев! Тех, кто будет гнать, объявят еретиками.

Коробейник ненадолго умолк, пригубил и продолжил:

– Вот это все и не дает мне покоя. И не мне одному, я ведь слышу об этом часто, где бы меня ни носило. Думается мне, найдутся и среди богословов светлые головы и отважные языки, которые не побоятся выступить открыто и выступят во множестве. Составят тезисы, вынесут их… да хотя бы и на ворота церкви, чтобы видел каждый! Тогда-то, когда зашатается папский престол, церковники запоют по-иному!

– Но тебе все равно не следует говорить об этом так смело! Ведь костер для еретиков – не пустая угроза.

– Знаешь, если бы о костре для меня заговорили по-настоящему, – усмехнулся Микель, – то я бы попросил судей выдавать припасенные для меня дрова не сразу, а по чуть-чуть. У них их все равно много, а мне на целую зиму обогрева хватит! И ведь не из своего же кармана оплачивать, кругом польза!

Микель перевел дух, заглянул в кружку. В зале снова взвыл сквозняк – дверной проем сейчас не заслонял даже пьяный ландскнехт, и даже пика пьяного ландскнехта куда-то подевалась. Народ привычно болтал, требовал пива и бранился, кто-то горланил песню, то и дело забывая слова.

– Так о чем речь, мастер Йерун? – Микель снова заговорил после недолгого молчания. – Мне неохота сидеть на привязи – ну, так я и не сижу. Я странствую. Странствующий человек видит мир. Видит людей. Если при этом запоминает и думает – он становится богаче! Ты верно подметил, что странствие – это часть учебы. Вот, говорю как есть, что знаю наверняка – мир нужно видеть. Книги не смогут заменить собственного опыта. Перечитай хоть всю библиотеку, жизни не узнаешь. А не будешь читать – не поймешь того, что увидел. Вот и выходит, мастер Йерун, что лишнего тут нет. Учись и странствуй. Ты станешь мастером, помяни мое слово, Йерун из Босха!

– Выучусь и стану, – коротко кивнул Йерун. Слушая долгие речи коробейника, он успел сменить грифель на чернильницу и перо, достать новый листок бумаги и сделать рисунок коробейника – в лохмотьях, с тяжелой корзиной за плечами и узловатой палкой в руке. Нарисованный Микель торопливо шел, сгибаясь под своей ношей, подволакивая забинтованную ниже колена ногу, правда, не левую, а правую. Чуть в стороне на путника рычала собака в шипастом ошейнике. Поодаль торчало чахлое деревце, с ветвей которого прямо на зрителя уставилась сова – Йерун подумал, что она вышла особенно хорошо. Юноша протянул лист Микелю.