Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 15)

Посмотрев на стены столовой – не слишком большой, похожей на ту, что была в доме отца, и выслушав пожелания насчет росписи, Йерун прикинул, что на завершение работы с лихвой хватит и половины отпущенного срока, даже если работать не торопясь. Он сразу же сказал об этом хозяйке.

– Вот и славно! – весело ответила она. – О Йоэн!

Она не проговорила, скорее выдохнула ласковую форму его имени и тут же, не сдержавшись, взяла юношу за руки и посмотрела ему в глаза. Йеруну вмиг сделалось жарко, он почувствовал, что краснеет. Сердце юноши зашлось, он, не задумываясь, обнял Адель, крепко прижав к себе. С минуту они стояли, охваченные дрожью, сжимая друг друга в объятьях, прерывисто дыша. Наконец Адель, сделав усилие, освободилась. Йерун стоял молча, во все глаза глядя на женщину – ни единого слова не пришло на язык. Любой даме следовало бы тотчас наградить нахала увесистой оплеухой и выставить за порог. Йерун знал, что должно случиться именно так. И чувствовал – так не случится. Адель смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в ее взгляде не было гнева. Была ли страсть, восторг или изумление – этого юноша понять не мог, ибо мысли его умчались без остатка.

Адель отвела глаза и провела ладонями по щекам, точно старалась стереть с них вспыхнувший румянец.

– О боже, Йоэн! – прошептала она. И добавила, стараясь придать голосу строгость, что, впрочем, не вышло: – Не делай так больше, ладно?

Он шумно вздохнул, виновато развел руками. Слова по-прежнему не находились. Да и не нужно было слов.

– Прошу прощения, мастер Йерун! – улыбнулась Адель. – Не буду мешать работе. Ближе к полудню я приглашу вас к обеду, а сейчас мне пора.

На белых стенах столовой места для работы было предостаточно. Йерун легко и быстро понял пожелание хозяйки – Адель хотела, чтобы роспись шла по стене сплошной полосой, примерно на уровне глаз. Ширина полосы – около фута. Ее заполнял бы узор из переплетенных листьев, среди которых следовало поместить цветы и фрукты или птиц, если получится.

В другое время Йерун представил бы подобное сразу – примерно так выглядели цветные маргиналии на страницах книг. Они расцвечивали страницы и радовали глаз даже тем, кто не умел разобрать букв, а слушал чтение вслух грамотного человека рядом. Йерун, как и все сыновья в доме ван Акенов, выучился чтению еще в детстве и обожал книги. Чего греха таить, картинки и маргиналии занимали его не меньше текстов, а временами даже больше. Порой Йеруну думалось, что, доведись ему оформлять книги, он был бы доволен и счастлив, полагая, что его мастерству нашлось самое достойное применение. Ведь картинки могли рассказать историю не хуже слов, написанных или прозвучавших вслух! И тогда красота истории целиком бы зависела от искусства художника, и узнать ее могли даже те, кто не умел читать. Разве не так работали алтарные триптихи в храмах?

Вряд ли Адель когда-нибудь листала книги, но Йерун был уверен, что Белая дама была бы рада красивым картинкам – собственные рисунки Йеруна привели ее в восторг, а ведь эти рисунки были однотонными! Ученик художника умел работать и в цвете. И сейчас, разложив перед собой бумагу и принимаясь за эскизы будущих узоров, Йерун решил, что расстарается и непременно удивит Адель, чтобы вид его работы не надоел ей и за несколько лет.

Мешало одно – едва принимаясь за работу, он снова и снова представлял себе Адель. Ее лучистые глаза, светлую кожу. Ее волнующее, ни с чем не сравнимое тепло. Не имей Йерун этого заказа, он бы сейчас рисовал только ее, и тогда, может статься, всех стен столовой от пола до потолка не хватило бы, чтобы вместить все наброски.

От этих мыслей Йерун сделался рассеянным. Он мотал головой, стараясь собраться с мыслями, вспоминал любимые образцы узоров, шепотом поругивал себя, раз за разом возвращаясь к работе над заказом. Кое-как измерив длину стен, на которых предстояло сделать роспись, юноша разделил ее на равные отрезки и принялся обдумывать и прорабатывать каждый из них. Проще всего было придумать два или три более-менее подходящих друг другу рисунка и затем повторять их, чередуя наподобие паркетных дощечек, создавая цепочку орнамента. Йерун начал с этого, однако, наметив основу из переплетенных листьев, дал волю фантазии.

Сперва он делал только самые простые наброски, почти лишенные деталей. Но за волнистыми линиями и сочетаниями кругов глаз художника уже видел итог будущей работы, яркие картинки, которым еще только предстояло появиться и стать видимыми для любого, кто взглянет. Затем среди воображаемых цветов и листьев снова замелькала улыбка Адель, и Йеруну опять пришлось собираться с мыслями.

Юноша не заметил, как наступил полдень, и Адель пришла, чтобы позвать его обедать. Точнее, присоединиться к обеду – накрывали здесь же. Йерун только отставил в сторону свой небольшой мольберт, который он прихватил в мастерской. Подали постное кушанье – вареные бобы и овощи, пресные хлебцы и немного некрепкого пива. Людей в доме ван Калленов оказалось совсем мало. Судя по длине стола, домочадцев было больше, но несколько человек уехало вместе с хозяином. На стол накрывали сама Адель и Бригитта, затем пришел привратник Йорген – грозный, звероватый, не ниже шести футов ростом и не уже двух в плечах. Он выполнял в доме ван Калленов всю тяжелую и черную работу. Впрочем, в разговоре за столом Йорген оказался вовсе не страшным – добрый нрав здоровяка выдавал простодушный взгляд маленьких, далеко посаженных глазок. Бригитта по-доброму подшучивала над Йоргеном, он, набив рот бобами, мычал что-то не слишком разборчивое. На художника привратник таращился изумленными глазами, как будто видел некое чудо. За обедом Адель и Йерун украдкой обменялись нежными взглядами – говорить по душам при домочадцах не следовало.

До самого ужина Йерун трудился над эскизами. Он старательно вывел переплетенные листья. Среди них расположил спелые фрукты, цветы и ягоды, сочетая их всякий раз по-разному. Йерун рисовал по памяти; он был бы рад написать клубнику и наливные яблоки с натуры, но взять их в начале весны было негде. А спелый гранат, что произрастает в странах Востока, Йерун видел только на картинках, но решил, что изобразит эту диковинку непременно. Гранат вышел с третьей попытки – до этого он больше походил на кочан капусты. Выручило изображение разреза, в котором виднелись мелкие, густо посаженные зернышки, – юноша подумал, что их цвет, а более того, цвет кожуры чем-то напоминает оттенок праздничного платья, в котором Адель вышла на Эльдонк.

Затем настал черед птиц. Тут Йеруну вспомнилось все, что он успел навыдумывать, глядя на карнавальную процессию. В конце концов, эскизы карнавальных шествий так же изображали на листах бумаги, составленных в ряд. Со счастливой улыбкой Йерун рассаживал на рисунках пестрых воробьев и синиц с зеленым оперением на груди, ярких зимородков и длиннохвостых фазанов. Птицы порхали, расправляли крылья, сверкая опереньем, поклевывали фрукты, соприкасались клювами. Угол возле шкафа Йерун приберег для совы-сипухи с черными глазами, белым лицом и грудью и желтоватым оперением на спине.

Завершив работу над эскизами, Йерун расставил рисунки в ряд вдоль стены, отошел взглянуть и остался доволен. Орнамент вышел на славу. Разве что самый внимательный глаз сумел бы разглядеть схожие узоры в переплетении листьев с различных участков, и то лишь после долгого и вдумчивого созерцания.

Художник показал рисунки Адель, и Белая дама не скрывала восхищения.

Йерун собирался прощаться с хозяйкой и идти домой, но Адель пригласила его остаться поужинать. Юноша с радостью согласился. Они снова обменялись ласковыми взглядами. Провожая Йеруна у дверей и прощаясь с ним до завтра, Адель сказала:

– Вы так усердны, мастер Йерун! Ради всего святого, не спешите! У нас достаточно времени.

Сказано было шутливым тоном, но Йерун встретил ее взгляд – тот же, что был устремлен на него утром, в страстном порыве. Юноша снова ощутил, что заливается краской. У него перехватило дыхание, да так сильно, что он не смог произнести: «До свидания!» Он лишь молча поклонился, сняв шляпу.

На следующий день Йерун начал готовить стены под роспись. Писать предстояло по уже готовой штукатурке – итальянцы называли такую технику «аль секко», «по сухому». К счастью, стены дома были кирпичными, и слой штукатурки на них нанесли недавно – она лежала плотно и ровно. Очищая стену от пыли и увлажняя штукатурку перед нанесением грунта, Йерун не встретил ни единой трещинки или сколь-либо заметной неровности. Мысленно он хвалил и благодарил штукатуров. Ученик художника понимал, что роспись на такой основе получится долговечной и, возможно, продержится несколько десятков лет. Когда грунт засохнет, можно будет перенести на него рисунки с эскиза – сначала грифелем, это займет еще два или три дня. Особенно сложным Йеруну представлялось не ошибиться с размерами – рисунки на стене должны были выйти в несколько раз больше своих прообразов на бумаге. Затем можно приступать к работе красками.

Рисование грифелем по загрунтованной стене заняло у Йеруна весь остаток дня. Близилось время ужина, когда юноша, решив завершить работу на сегодня, напоследок вывел в углу возле шкафа сову-сипуху. Он так увлекся, что не заметил, как вошла Адель. Хозяйка молча наблюдала за работой художника; сова сильно привлекла ее внимание.