Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 70)

Торбин Меднобородый, не находил себе покоя ни днём, ни ночью. Его покои теперь казались каменной ловушкой. Он сидел за столом, грубо вырубленным из камня, но не видел его. Его взгляд был прикован к потрескавшимся от времени и сырости кожаным картам рудников, разложенным перед ним. Натруженные, покрытые тонкими шрамами от резцов пальцы водили по извилистым линиям тоннелей, словно пытаясь нащупать в них пульс, найти слабое место, лазейку. Его палец дрогнул, остановившись на точке, обозначавшей богатейшую мифриловую жилу и пути к ней через нижние ярусы. Ярусы, которые теперь принадлежали тишине и шорохам.

Губы Торбина, скрытые в седой, некогда ухоженной бороде, шевельнулись, выдав беззвучный, горький упрёк самому себе, миру, ушедшим Стражам. «Нам смертельно не хватает Стражей», – прошептал он в тишину комнаты, и его голос, обычно твёрдый и властный, прозвучал устало, надтреснуто и безнадёжно. Это была не констатация факта, а признание поражения. Признание того, что их мастерство, их богатства были бесполезны перед лицом той тьмы, которую всегда сдерживали другие. Те, кого они в своём высокомерии считали просто вояками.

На другом конце расколотой крепости, в своих покоях, где пахло дымом, кожей и сталью, Думран Железная Рука при тусклом, коптящем свете факелов изучал иные донесения. Они приходили с севера, из-под проклятых стен Кхазад-Гатола, и несли на себе печать отчаяния и крови. Гонцы, добиравшиеся сквозь завалы и бесчисленные гоблинские засады долгими, мучительными днями, были больше похожи на призраков, чем на гномов: израненные, обессиленные, с глазами, в которых горел лишь тусклый огонь исполненного долга.

Они приносили не вести – они приносили горькую правду, высеченную на скрижалях новых потерь. Без лёгких, прочных, почти невесомых мифриловых доспехов, которые веками ковал их клан для всей крепости, даже самые закалённые и храбрые воины Думрана превращались в мишени. Они гибли, как мухи на липкой ленте, под тупыми, коварными ударами гоблинских кривых мечей, не в силах пробить гоблинскую броню своей утяжелённой, устаревшей сталью. А раненые… Раненых бросали в кромешной тьме узких тоннелей, и те умирали в одиночестве и муках, так и не дождавшись помощи, их последние хрипы растворялись в каменной глухоте, становясь частью той тишины, что наступала и с севера, и с востока. Думран сжимал пергамент так, что костяшки пальцев белели. Он видел не строки – он видел лица. Лица тех, кто больше не вернётся. И в его сердце, уже и без того отягощённом обидой и непоколебимой решимостью, поселялась новая, холодная и рациональная ярость. Ярость от понимания, что его враги теперь не только перед ним, в лице Меднобородых, но и ушедшие на восток и бросившие его, Глубинные Стражи.

А в это время, в самой глубине бесконечных подземных лабиринтов, за многими милями от раздираемой распрями крепости, Глубинные Стражи неуклонно продолжали свой путь.

Дни сливались в недели в вечном, непроглядном мраке безымянных тоннелей, где воздух густел, словно испорченное, старое вино, и пах древней, нетронутой пылью забытых эпох. Своды здесь сплошь покрывали странные, никому не ведомые руны, чье значение давно кануло в лету, а в гнетущей, абсолютной тишине стоял неясный, низкий гул – словно эхо великого подземного города, погребенного под несметной толщей веков.

Брайд Каменное Сердце шёл неспешно во главе своего немногословного отряда, его чёрные, матовые доспехи покрывались изморозью от вечного холода. В этих глубинных, забытых шахтах царил ледяной, пронизывающий до костей холод, не знающий смены сезонов. Он вспоминал обрывочные донесения своих разведчиков: «Камень шепчет иначе, не так, как раньше», «Воздух отдает чужим металлом», «Тени шевелятся там, где нет света». Теперь он видел и чувствовал всё это своими глазами и кожей. Стены тоннелей местами сияли неестественной, зеркальной гладкостью, будто по ним столетиями текло, шлифуя камень, нечто огромное, жидкое и неумолимое.

Временами из чёрной темноты впереди доносился глухой, нарастающий гул, похожий на отдалённый гром. Вслед за Брайдом его стражи замирали на месте, их пальцы рефлекторно сжимали рукояти боевых топоров. Но проходили долгие, томительные часы, а ничего не менялось – лишь гулкое эхо перекатывалось по пустым, мёртвым залам. Они находили странные следы – не гоблинские и не кобольдов, а нечто совершенно иное, незнакомое: оплавленный, как стекло, камень, застывший в причудливых, неестественных формах, и крупные кристаллы, растущие на стенах вопреки всем известным законам природы.

Они давно миновали последние известные рудники, те, что веками аккуратно отмечались на всех картах, будь то монументальные плиты, хранящиеся в зале Думрана, или изящные пергаменты в кабинете Торбина. Здесь заканчивался мир, знакомый гномам. Здесь заканчивалась история, запечатлённая чернилами и резцом.

Теперь они углублялись в тоннели, которых не было ни на одной схеме. Эти ходы не были вырублены – они словно прорастали сквозь толщу породы, их стены были неровными, дикими, будто выдавленными изнутри гигантским, слепым усилием. Воздух здесь был иным. Он был густым, как кисель, спёртым и тяжёлым для лёгких, привыкших к разреженной прохладе высоких сводов. Он пах не просто влажным камнем и плесенью забвения. В нём витало нечто ещё – едва уловимое, но оттого ещё более тревожное. Запах древнего, нетронутого камня, того, что никогда не знал прикосновения кирки. Запах пустоты, которая никогда не была обжитой. И под ним – сладковатый, гнилостный шлейф чего-то старого, забытого, чего-то, что здесь жило, умирало и разлагалось в вечной темноте задолго до появления гномов.

Брайд вёл отряд по памяти. Не по картам – те здесь были лишь бесполезными клочками пергамента, насмешкой над непознанным. Он вёл их по тому, что хранилось не в сундуках, а в крови. По наследию, передававшемуся из поколения в поколение, от отца к сыну, в тишине у горна или в долгие ночи под землёй, когда слова лились тихо, как подземные ручьи. Это было знание, высеченное не на камне, а в самой душе рода Глубинных Стражей.

В его уме, старом и мудром, как сами эти горы, жили не чёткие карты, а смутные образы. Обрывки сказаний, доносившихся сквозь века искажённым, но не менее правдивым шёпотом. Он помнил истории, которые рассказывал ему отец, а тому – его отец, уходящие в туманную глубь времён. Истории о первых гномах, отважных и дерзких, которые только начали рыть эти тоннели, их кирки ещё звенели о нетронутую породу, не достигнув самых глубоких, самых богатых жил. Он помнил и другие, более тёмные рассказы – о тех, кто жил в горах до них. Не гномы, не гоблины, а нечто иное, чьи имена стёрлись из памяти, растворились, как соль в воде, но чьё присутствие, холодное и безразличное, всё ещё ощущалось где-то в самой глубине, как лёгкий озноб на спине в абсолютно тёмной комнате.

И, конечно, он помнил об отрёкшихся кланах. О легендарных, почти мифических братьях, что когда-то ушли на восток. О тех, что хранили не рудники, а Врата Света. Крепость Сарн-Гатол, стоявшую не в недрах, а на самых восточных рубежах, у выхода на вершины гор, туда, где первый луч солнца касается вечных снежных пиков и где воздух чист, холоден и ярок. Они ушли, чтобы сторожить не камень, а границу между мирами. Их судьба была окутана тайной, а их долг считался даже более возвышенным, чем долг Стражей. И теперь Брайд вёл своих гномов в ту же сторону, но не к свету, а в самую гущу пробуждающейся тьмы, которая, быть может, и заставила когда-то тех отречься от подземного мира. Его память была не картой, а компасом, стрелка которого указывала не на север, а в глубь веков и в глубь гор, туда, где кончались легенды и начиналась неведомая реальность.

В одну из бесконечных подземных ночей, когда лишь свет их светильников боролся с абсолютной тьмой, Брайд резко поднял руку в железной перчатке, останавливая весь отряд.

– Слушайте, – прошептал он, и его шёпот был похож на шелест осыпающегося песка.

И они, затаив дыхание, пытались услышать то, что слышит их командир. Но тихий, едва уловимый, но непрерывный гул, исходивший отовсюду сразу – из стен, из пола, из самого воздуха, не похожий на звук обвала или движение породы – скорее, на медленное, глубокое, размеренное дыхание спящей исполинской горы, был слышан только ему.

Они спускались всё глубже в чрево мира, и с каждым новым шагом привычный, обжитый мир оставался где-то далеко наверху, за многими милями каменной толщи. Воздух становился тяжелее, гуще, пахнул промозглой сыростью и вековой, нетронутой пылью, пахнувшей самим временем. Своды тоннелей, некогда ровные и обработанные, теперь походили на дикие, естественные пещеры, а под ногами у гномов хрустели под боевыми сапогами острые осколки камня, никогда не знавшие прикосновения резца или кирки.

Сначала в открывающихся тоннелях появились новые шорохи, они были едва слышны, почти призрачны – лёгкий, шелестящий шелест где-то позади, тихий, сухой треск, словно камень сжимался и стонал под неумолимым давлением всей толщи горы. Гномы настораживались, замирали на месте, вглядываясь в непроглядную темноту за кольцом света своих факелов, но ничего не видели, кроме пустоты. Лишь языки пламени отбрасывали беспокойные, пляшущие тени на неровные, шершавые стены, и в тишине начинало казаться, что эти самые тени живут своей собственной, неспешной и чуждой жизнью.