Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 68)

Шаман наблюдал за всей этой сценой покорения с каменным, непроницаемым лицом, но в самой глубине его холодных глаз тлела и разгоралась искра холодного, безрадостного удовлетворения. Он медленно повернулся к своей огромной армии, где орки и огры стояли в полной боевой готовности, затаив дыхание, и торжественно поднял свой жезл. Багровый кристалл на его конце вспыхнул коротким, но ярким светом, бросая на серый песок длинные, прыгающие кровавые отсветы.

– Теперь, – провозгласил он голосом, не терпящим возражений, – мы возвращаемся назад. В Железное Чрево. Наша истинная, великая миссия только начинается.

Обратный путь, лёгкий и необременительный, был куда быстрее того трудного, изнурительного продвижения вглубь чужих земель к логовам скорпидов. Хорошо проторенная дорога и отсутствие сопротивления позволяли огромной армии двигаться почти без отдыха, день и ночь, словно сама пустошь, признав в нём хозяина, расступалась перед победителями.

И когда над потемневшим горизонтом медленно взошла та самая, полная и холодная луна, что провожала их в поход, впереди, в вечерней мгле, замаячили знакомые, зловещие очертания Железного Чрева. Сначала в сумеречном свете виднелись лишь чёрные, острые контуры частокола, напоминавшие гигантские рёбра исполинского павшего зверя, вонзённые в землю. Затем, по мере приближения, проступили чёткие очертания почерневшего, дымящегося кургана с костяной пирамидой на самой вершине – того самого трона, откуда Железный Шаман простирал свою волю на всю округу.

Воздух с каждой сотней шагов сгущался, наполняясь до боли знакомой, едкой смесью угара плавилен, гарью и вечным страхом. Земля под ногами постепенно превращалась в вязкую, липкую серо-бурую жижу, состоящую из грязи, угольной пыли, пепла и неведомых отходов. Оттаивая под вечерней свежестью, она источала все те запахи, что густо висели в спёртом воздухе, – едкий дым, кислоту горелой шерсти и тот приторный, сладковатый дух человеческого отчаяния, что стал неотъемлемой частью этого места.

Шаман замер на последнем подступе к огромной котловине, в которой лежало его владение. Не так давно он покидал это место во главе одной лишь орочьей рати. Теперь же он возвращался в свою цитадель скорби и мощи, неся с собой объединённую, страшную силу двух древнейших народов пустыни. Железное Чрево, чёрное и безмолвное, ждало своего повелителя, готовое по его слову раскрыться и поглотить весь остальной мир.

ГЛАВА 5: ЦАРСТВО РАСКОЛОТЫХ КАМНЕЙ

Воздух в великих залах Нар-Уздум-Арака стал густым и тяжёлым, как расплавленный свинец, словно перед тихим, но неминуемым горным обвалом, готовым погрести под собой не только тела, но и саму память. Древние, испещрённые рунами своды, помнившие клятвы первых королей, гул тысячетонных молотов и торжественные песни в дни великих празднеств, впервые за многие века не находили отклика в братских голосах и звоне кузнечных молотов. Лишь глухое, зловещее, давящее молчание отвечало из каждой темноты боковых галерей и заброшенных штолен. Каменные лики предков, высеченные с невероятным, почти волшебным мастерством, смотрели со стен не с отеческой мудростью, а с немым, вечным укором, безмолвно наблюдая, как рушится камень за камнем, связь за связью то, что они создавали, лелеяли и оберегали целыми долгими столетиями.

Раскол прошёл через самое сердце крепости, подобно глубокой трещине в самом крепком граните, что начинается с едва заметной линии и разрывает монолит надвое. У Северных врат, массивных и запертых наглухо, где Великий тоннель – артерия былого могущества – уходил в непроглядную, сырую тьму по направлению к потерянному, оплаканному Кхазад-Гатолу, теснились сторонники Думрана. Их костры, чадившие низким, едким угольным дымом, отбрасывали беспокойные, пляшущие тени на древнюю, почерневшую от времени и копоти кладку, и эти тени казались призраками былого единства. Гномы в запылённых, поцарапанных стальных кирасах, с лицами, закопчёнными больше от тяжких дум, чем от кузнечного горна, перешептывались у сложенного в пирамиды оружия, их движения были скупы и осторожны. Их бороды – некогда гордость, тщательно заплетённые и украшенные металлическими кольцами, – теперь висели растрепанными, неухоженными, слипшимися, словно внешнее запустение отражало запустение внутреннее. В их усталых, глубоко посаженных глазах, обычно твёрдых, как сам камень, читалось не просто разочарование или гнев – нечто более горькое и тёмное, глубже сидящее, уходящее корнями в саму душу народа: стыд и горечь от невозможности защитить наследие предков иным способом, кроме как расколоть его надвое.

На противоположном конце крепости, где каменные своды чуть светлели, у низких, но крепких Южных врат, ведущих к солнцу, ветру и торговым путям наружного мира, царила иная, но столь же гнетущая атмосфера. Здесь лагерь Меднобородых напоминал большой, растревоженный и громко жужжащий улей, готовый излить свой рой. Воздух был гулким от споров, резких выкриков и звона не оружия, а инструментов. Их костры горели ярче, но свет их был таким же неровным и тревожным, выхватывая из полумрака лица, искажённые не тихой скорбью, а горячим, обидным спором.

Между двумя лагерями, в огромном Центральном зале, зияла пустота – не просто расстояние в сотню шагов, а целая пропасть, внезапно разверзшаяся между теми, кто ещё вчера делил хлеб и кровь, радость и горе. Когда гном из клана Железных Рук случайно встречался взглядом с воином Меднобородых через это пространство, в спёртом воздухе повисало тяжёлое напряжение, острое, как отточенный клинок. Пальцы непроизвольно сжимались на знакомых рукоятях оружия, челюсти напрягались до хруста. Молчание между ними становилось громче любых, даже самых гневных слов, а в самой этой тишине, как плесень в сыром углу, зрело нечто опасное и неотвратимое. Это была не просто ссора, не просто размолвка – это было медленное, но верное угасание всего, что они когда-то вместе строили. Каждый взгляд, полный немого обвинения, каждый отворачивающийся в сторону плеч – всё это были мелкие, невидимые миру удары по уже треснувшей плите общего братства. И каждый такой удар оставлял на ней всё более глубокие и неизгладимые следы.

Воздух в западных, кузнечных чертогах стал густым от едкого дыма, тяжёлым от жара горнов, что пылали там без устали, день и ночь. Едкий, металлический запах раскаленного железа и угля въедался в пористые каменные стены, в пропитанную потом одежду, в самые седые бороды гномов. Каждый удар молота по наковальне отдавался в высоких сводах глухим, упрямым эхом – и это был не просто звук труда, а вызов, брошенный самой судьбе. Кузнецы, чьи предки столетиями выковывали доспехи для всего Нар-Уздум-Арака, теперь работали только для своих. Пламя их горнов освещало не общее дело, а частную нужду – чинили только свои кирасы, точили только свои клинки. Искры, взлетавшие к чёрному потолку, были похожи на последние, тщетные попытки удержать тепло в остывающем сердце крепости. Руки их двигались с привычной силой, но в глазах не было прежнего огня – только усталая, тупая решимость делать то, что должно, потому что иначе нельзя, потому что завтра может наступить бой не с внешним врагом, а с тем, кто ещё вчера стоял рядом у этой же наковальни.

На востоке крепости, в покоях ремесленников, дышало иное, противоположное настроение. Здесь воздух был легче, пахнул воском, деревом и отполированным до зеркального блеска камнем. Вместо боевых секир точили здесь тонкие резцы для гравировки, вместо лат чеканили изящные украшения. Тихий, почти музыкальный перезвон маленьких молоточков вторил невысказанному, но понятному всем: мы выбираем жизнь, а не смерть. Здесь молчание было иным – не тяжёлым и гневным, как у Северных врат, а лёгким и горьким, как смирение с неизбежным и необходимостью жить дальше.

Даже в самых глубинных, вечных шахтах, где добывали мифрил и адамант, витала та же гнетущая настороженность. Гномы из разных, теперь враждующих кланов спускались под землю в разное время, тщательно избегая случайных встреч в тёмных подземельях. Самые ценные руды ссыпали в отдельные, помеченные тележки, и каждая такая партия проходила двойную, унизительную проверку – доверие ушло отсюда, как вода в сухом песке. Раньше в этих шахтах, в кромешной тьме, нарушаемой лишь тусклым светом фонарей, гном полагался на товарища, на его зоркий глаз и крепкую руку. Теперь же каждый шаг в глубь горы был полон опасений. Шорох в боковой штольне мог быть не просто осыпающимся камнем, а чужим присутствием. Звук кирки вдалеке заставлял настораживаться и хвататься за оружие. Они добывали камень, который веками был основой их силы и богатства, но теперь сам процесс добычи стал напоминать воровство у самих себя. Тележки с драгоценной рудой катились по разным сторонам в разные концы крепости, словно кровь одного тела текла по разорванным сосудам, не питая единое сердце.

Однажды на рассвете у главного колодца в Центральном зале случилось короткое, но красноречивое немое противоборство. Молодой, крепкий кузнец из Железных Рук и худощавый ювелир из Меднобородых потянулись за водой в один и тот же миг. Их руки замерли в воздухе, пальцы вцепились в пустоту. Из-за арочных сводов, из теней, за ними пристально, не дыша, следили десятки глаз их сородичей. Наконец ювелир, сжав губы, отступил на шаг, уступая дорогу. Но в этом жесте не было ни капли прежнего почтения – лишь холодная, расчётливая осторожность, что таила в себе куда больше скрытой угрозы, чем любая откровенная вражда. Это была не уступка, а тактическое отступление; не признание старшинства, а взвешивание риска. И этот крошечный эпизод, этот миг молчаливого противостояния у колодца с живительной влагой, стал зеркалом всей большой трагедии, разыгравшейся под каменными сводами Нар-Уздум-Арака.