Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 67)

– Ты получишь ровно то, что так настойчиво просишь, – его голос прозвучал на удивление спокойно и ровно, словно речь шла о самой простой, бытовой сделке.

Вожак атаковал первым, без предупреждения. Его правая клешня, могучая как механизм, с громким щелчком ринулась вперёд, чтобы раздавить противника, но обсидиановый клинок Шамана уже ждал её на пути. Лезвие встретило прочный хитин с сухим, резким звуком, похожим на треск ломающегося под ногой льда. В тот же миг Шаман развернул жезл поперёк, подставив его под стремительный удар ядовитого жала, метнувшегося к его лицу.

Никаких ослепительных вспышек света, никаких сияющих магических барьеров. Лишь грубая сила мускулов, феноменальная быстрота реакции и отточенное до автоматизма боевое искусство.

Шаман двигался с неприсущей обычному орку утончённой, почти кошачьей грацией. Когда массивная клешня вожака с глухим грохотом обрушилась на то место, где он стоял мгновение назад, он не стал подставлять жезл, а легко отпрыгнул в сторону с ловкостью пустынной кошки. Песок под его ногами едва шелохнулся.

Второй, левой клешней вожак попытался схватить его в свои смертельные тиски, но Шаман, изогнувшись, проскользнул под хитиновой дугой, и острое обсидиановое лезвие оставило на уязвимой, мягкой внутренней стороне конечности глубокий, сочащийся тёмной жидкостью порез.

Ядовитое жало, сверкнув на солнце, просвистело в сантиметрах от его лица – Шаман отклонился назад с неестественной, почти змеиной плавностью, будто его тело не имело ни костей, ни суставов, подчиняясь иной физике. Каждое его движение, каждый перенос веса напоминал отточенный смертельный танец – выверенный до миллиметра, лишённый суеты.

Вожак, охваченный слепой яростью, яростно наступал, его тяжёлый хитиновый панцирь скрипел и поскрипывал под чудовищным напряжением, но Шаман продолжал уворачиваться, используя свой жезл лишь для парирования тех немногих атак, которых нельзя было избежать полностью. Казалось, он буквально предугадывал каждое движение противника, читая его намерения по едва заметному, едва уловимому напряжению мускулов под блестящим панцирем. Эта была не просто приобретённая ловкость – она была впитана им вместе с самой душой и памятью поверженного кхаджита, став неотъемлемой частью его собственного существа.

Вожак скорпидов начал дышать тяжелее, его могучая, бочкообразная грудь судорожно и редко вздымалась. Каждая новая атака становилась всё более яростной, неистовой, но теряла свою былую, убийственную точность, превращаясь в размашистые, почти слепые взмахи. Шаман же продолжал двигаться с той же пугающей, безэмоциональной эффективностью, его тело читало язык боя на уровне древних инстинктов, унаследованных от целого народа.

Он уловил едва заметное, почти призрачное смещение в задних сегментах мощного тела вожака – верный, известный ему признак подготовки к тому самому смертельному броску жалом. Вместо того чтобы отступить, Шаман, как пружина, ринулся вперёд, проскользнув так близко от холодного хитинового тела, что слышал зловещее, жидкостное шипение яда в наполненных до предела железах. Короткий обсидиановый клинок блеснул в воздухе тусклой вспышкой, оставляя на теле глубокий, точный надрез у самого основания хвоста, повреждая тонкую хитиновую оболочку, скрывающую ядовитую железу.

Раздался оглушительный рёв, в котором причудливо смешались острая физическая боль и всепоглощающая ярость бессилия. Острое жало, пролетевшее впустую, с глухим стуком вонзилось в песок там, где мгновением ранее находилась голова Шамана. Но глубокий, мастерски нанесённый порез обсидиановым клинком, сделал своё дело – повреждённая, перегруженная ядовитая железа не выдержала внутреннего напряжения. Хитиновая оболочка с тихим хрустом лопнула, выпуская концентрированный, смертельный яд прямиком в собственное тело вожака.

Исполинский скорпид замер на месте, его многочисленные конечности сковала знакомая, роковая судорога. Он был отравлен своим же собственным оружием, обречён в точности повторить горькую судьбу того самого юнца, чьё мёртвое тело они нашли на пути к этим скалам.

Шаман стоял неподвижно и наблюдал, как могучее, ещё недавно грозное тело вожака медленно, преодолевая судороги, оседает на раскалённый песок. В его глазах не было и тени торжества или злорадства – лишь холодное, безразличное понимание неумолимой закономерности и справедливости случившегося.

– Горькая ирония судьбы, – тихо, почти про себя произнёс он. – Ты погибаешь от того же самого оружия, что не так давно удержало тебя у власти.

Остальные скорпиды замерли в гнетущей, оглушительной тишине, нарушаемой лишь прерывистым, булькающим предсмертным хрипом поверженного вожака. Их грозный, непобедимый предводитель, чья сила и авторитет казались незыблемыми, теперь лежал в пыли, бьющийся в агонии, отравленный ядом собственного жала. В их множественных чёрных глазах-бусинах читалось глубочайшее смятение – весь их вековой уклад, основанный на силе, иерархии и честном поединке, рушился на их глазах в одно мгновение.

Шаман медленно, не спеша приблизился к бьющемуся в конвульсиях телу. Он опустился на одно колено и поднёс багровый, жадно пульсирующий кристалл жезла к челу умирающего вожака. Камень вспыхнул ослепительно, и из тела скорпида потянулись тонкие, трепещущие нити золотистого света, как паутина, впитываясь в ненасытную глубину кристалла. Он поглощал не просто уходящую жизнь – он вбирал в себя саму сущность поверженного воина: весь его боевой опыт, накопленный за долгие столетия, древнюю родовую мудрость клана, сокровенное знание всех ритуалов и незыблемых законов пустыни.

Когда последняя, самая тонкая нить света исчезла в глубине кристалла, словно последний вздох, камень погас, став визуально темнее, плотнее и тяжелее. Тело вожака окончательно обмякло, превратившись всего лишь в пустую, безжизненную оболочку. Шаман плавно поднялся на ноги и повернулся к ошеломлённым, притихшим скорпидам. В его глазах горело теперь не только его собственное, привычное знание – там отражалась и чужая, тысячелетняя мудрость их народа, словно он вобрал в себя саму душу и память пустыни.

Шаман медленно, властно обвёл взглядом собравшихся скорпидов, и в его осанке, в самом его стане появилась неуловимая, но важная перемена – теперь в ней угадывалась не только орочья грубая мощь, но и вековая, размеренная мудрость всех пустынных обитателей. Он поднял жезл, и багровый кристалл на его конце замерцал новым, глубоким светом, отливая цветом тёмного, старого янтаря.

– Ваш вожак пал в честном бою, по вашим же правилам, – прозвучал его голос, неожиданно обретший странные, низкие обертоны, словно через него теперь говорили все прежние, великие повелители скорпидов. – По вашим же древним и нерушимым законам, власть и право вести за собой перешли ко мне. Но я, – он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, – не стану править вами как простой чужеземный завоеватель.

Он сделал твёрдый шаг вперёд, и скорпиды невольно, как один, отступили на полшага, почувствовав в нём нечто несравненно большее, чем просто нового вожака.

– Я стану для вас тем, кем был он – защитником, вождём и отцом. И вместе, под моим началом, мы будем могущественнее, чем когда-либо. Мы возьмём то, что по праву принадлежит сильнейшим. Мы заставим склониться всех гордых правителей и покорим все земли, что лежат от моря и до моря. Мы установим новый, вечный порядок и снесём до основания все прогнившие устои старого, отжившего мира.

Его слова, тяжёлые и звучные, повисли в знойном, неподвижном воздухе, наполненные необъяснимой, гипнотической убедительностью. Скорпиды хранили гробовое молчание, но уже не с вызовом и ненавистью, а с глубоким, почтительным, животным раздумьем. Их древние, как сами пески, инстинкты безошибочно подсказывали им, что перед ними стоит теперь – не просто новый вожак, а нечто новое, неведомое и пугающее, нечто, что навсегда изменит их мир и их место в нём.

Из сомкнутых рядов скорпидов медленно, с древним достоинством, выдвинулся старейший из оставшихся в живых воинов, его хитиновый панцирь, покрытый белесыми шрамами многих сражений и ритуальных поединков, тускло поблёскивал в утреннем свете, как отполированный временем камень. Он склонил свою массивную голову перед Шаманом, и его мощные, иссечённые зазубринами клешни сомкнулись в древнем, известном лишь им ритуальном жесте безоговорочного признания и присяги.

– Ты победил нашего вождя в честном, равном бою, – голос старого воина звучал низко и глухо, как скрежет камней в глубине пещеры. – По нерушимому закону пустыни, ты теперь наш предводитель и повелитель. Мы будем следовать за тобой, куда бы ты ни повёл.

Один за другим, сначала нерешительно, а затем всё увереннее, остальные скорпиды стали повторять этот многозначительный жест, склоняя головы и смыкая клешни. Воздух вокруг густо наполнился мерным, ритмичным стуком смыкающихся хитиновых пластин – древним, как сами пески, салютом воинов пустыни, отдающих честь новому вождю. Даже самые яростные и преданные сторонники павшего вожака, скрепя сердце, в конце концов склонились перед неумолимой, освящённой веками волей родовой традиции.

– Вы придёте, когда я призову вас, и только тогда, – произнёс Шаман, и его простые, чёткие слова прозвучали в наступившей тишине с окончательностью высеченного на камне приговора.