Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 6)

Но цена, заплаченная за это, была невообразимо ужасна. От сотен тысяч защитников: людей, эльфов и гномов, что ещё вчера стояли здесь единой стеной, – в живых осталось очень мало. Там, где был их строй, лежала теперь единая груда истерзанной стали, сломанных щитов и тел, перемешанных так тесно и хаотично, что уже нельзя было отличить, где кончается один воин и начинается другой, где алая человеческая кровь смешивалась с тёмной гномьей и светлой эльфийской.

И в центре этого великого, молчаливого кладбища, у самого подножия исполинского, остывающего трупа Королевы-Матери, стояло на коленях тело короля Эдварда. Он не пал, не был повергнут, он застыл в своем последнем, величайшем усилии. Его руки, окоченевшие в смерти, всё ещё с мёртвой хваткой сжимали рукоять «Громовержца», который был глубоко, по самое топорище, врублен в развороченную голову чудовища.

Его лицо, покрытое брызгами грязи, сажи и запёкшейся крови, было обращено не к небесам в мольбе или укоре, а туда, где собрались немногие, чудом уцелевшие защитники. Сломленные, израненные люди, эльфы с потухшими, пустыми взорами и гномы, молча, в немом гневе склонившие свои головы. И на его застывших, побелевших чертах не было ни торжества победителя, ни ужаса перед смертью. Лишь тяжёлое, безмерное, всепоглощающее усталое спокойствие, какое бывает после долгой, непосильной работы. И это молчаливое, высеченное из мрамора выражение словно говорило тем, кто выжил, тем, кому предстояло нести память об этом дне через грядущие века: «Смотрите. Мы сделали это. Мы устояли. Теперь ваш черед помнить и строить».

Эту победу не праздновали на площадях. Не звонили победные колокола, не лилось рекой кислое вино, не пели за столом хвалебных песен. Её оплакивали. Тихими, безутешными рыданиями женщин, ползавших среди гор трупов в тщетных поисках своих мужей и сыновей. Глухим, каменным, многословным молчанием гномов, потерявших в этой мясорубке целые кланы, целые династии. Тихой, отстраненной, но оттого не менее глубокой скорбью эльфов, чьи бессмертные души впервые познали тяжесть такой массовой, невосполнимой утраты. Воздух был густым и сладким от запаха крови, смерти и едкого дыма тлеющих хитиновых панцирей.

Но именно здесь, на этой выжженной, пропитанной страданием и усеянной общими обломками земле, в горниле всеобщего горя, родилось нечто новое, хрупкое и несгибаемое. Из пепла великой трагедии, как первый, хрупкий росток, пробивающийся через выжженное пожарище, начала свой долгий и трудный путь Империя Эль-Мар. Её фундаментом стали не завоевания и не жажда власти, а общая, добровольная жертва. Её цементом, скрепившим на века, стала кровь, смешавшаяся в единую почву – человеческая, гномья и эльфийская.

Собравшись на залитом кровью и усеянном осколками стали поле у стен Белрата, среди едкого дыма тлеющих тел и приглушенных стонов умирающих, оставшиеся в живых: люди в разбитых, исковерканных доспехах, эльфы с потухшими, ушедшими вглубь себя взорами, и гномы, молча стоящие на коленях у тел своих вождей, – подняли глаза на единственного уцелевшего родного брата короля Эдварда, старого воина, по имени Марион, на чьих согбенных, но ещё крепких плечах теперь лежала невыносимая тяжесть всего будущего. Он, обнажив свой зазубренный, испачканный бурыми пятнами меч и воздев его к небу, начал говорить, и его голос, хриплый от дыма, слез и скорби, подхватывали тысячи уставших глоток, превращая в единый, мощный набат, разносящийся над всем полем смерти, над грудами тел и руин:

«Внемлите мне, дети Веларии! Внемлите гласу крови, что пролилась здесь рекой и впиталась в эту землю!

Пред очами павших королей, пред ликом поверженного врага, в тени наших городов и лесов, мы, оставшиеся в живых, чьи сердца выпотрошены горем, даем эту клятву. Не на пергаменте, ибо он истлеет. Не на камне, ибо он расколется. Но на сердцах наших, что будут биться, помня об этом часе, и в сердцах наших детей, и детей наших детей, покуда род наш не пресечется!

Клянемся кровью моего брата, Эдварда, павшего как воин, и всех защитников, отдавших свои жизни! Клянемся мудростью Келендила и всех павших детей леса, чья магия угасла в этом бою! Клянемся яростью Тормунда и всех сынов и дочерей гор, кто пал с топором в руке, не отступив ни на пядь!

Отныне и навеки, нет меж нами ни людей, ни эльфов, ни гномов! Есть лишь один народ – Народ Эль-Мара, народ Веларии, скреплённый общей кровью и общей судьбой!

Клянемся, что никогда более наш клинок не обнажится против брата. Наша вражда, наша ярость будет обращена лишь на внешнюю тьму, что посмеет посягнуть на наш общий дом, на наш общий очаг.

Клянемся делиться хлебом в час голода, знанием – в час невежества, силой – в час слабости. Пусть руки, что всего несколько часов назад держали меч и топор, вместе возьмутся за плуг и молот, чтобы возродить то, что мы едва не потеряли навсегда.

Клянемся хранить эту память, эту рану на нашей общей душе. Память о цене, невообразимой цене, что мы заплатили за право просто дышать этим воздухом и ходить по этой земле. И горе тому, будь он эльф, гном или человек, кто забудет эту цену и посмеет растоптать эту клятву ради старой ненависти или новой жадности. Да станет он изгоем для живых и проклятым для мёртвых, что лежат здесь, взирая на нас пустыми глазницами.

И да будет так, что пока бьются наши сердца, покуда стоят эти стены, даже если они будут сложены заново из этих самых камней, – мы ЕДИНЫ!»

И каждый, кто выжил в том аду, кто ощутил на своем лице холодное дыхание небытия, с этого дня носил в себе не только физические шрамы, но и это знание, это бремя. Оно было тяжелее самой прочной гномьей брони, острее самого острого эльфийского клинка. Они должны были жить. Не просто дышать и есть, влача жалкое существование, а жить – строить, растить, творить, помнить – ради тех, кто остался лежать в холодной, безмолвной тени Белратских стен. Их собственная жизнь больше не принадлежала им целиком, она стала долгом, неоплатным долгом перед павшими, мостом в будущее, каждый камень которого был оплачен самой дорогой из всех возможных цен: жизнью брата, сына, отца, друга.

И с той поры, покуда хоть один камень лежал на другом в основании отстроенного заново Белрата, память о великой битве, о Великой Жертве, должна была жить. Она жила не в бронзе помпезных памятников и не в торжественных речах правителей, а в тихом, усталом вздохе матери, укачивающей дитя под сенью нового дома, в мерном, деловом звоне молота в открытой для всех кузнице, в успокаивающем шёпоте листьев в возрождающихся лесах Лэндорна. Она напоминала не о славе и доблести, а о простой, страшной, железной цене. О том, сколько крови, боли и отчаяния было пролито за самое простое и естественное право, право дышать утренним воздухом и называть землю под ногами своим свободным домом, Веларией.

Великая Империя Эль-Мар была с самого начала чем-то большим, чем просто союз народов, скреплённый договором или общей, выстраданной победой. Это было слияние душ, волею кровавой судьбы и железной необходимостью сплетенных воедино на том пепелище, что осталось от старого, разобщенного мира.

Отныне, когда люди говорили о Великой Империи Эль-Мар, они не вспоминали ни указы, ни договоры, ни даже великую, выстраданную победу у стен Белрата. Они вспоминали то, что пришло после – тихое и неотвратимое, как смена времен года. То, что выросло на пепелище старого, разобщенного мира не по воле королей, а само собою, словно молодой лес, пробивающийся сквозь толстый слой мёртвого пепла и отчаяния. Сперва одинокий, хрупкий побег, затем ещё один, и вот уже целая чаща стоит под небом, крепкая корнями, переплетенными в тёмной земле, и невиданной доселе жизненной силой, закаленной самой смертью. Так росла Империя: медленно, неумолимо, из великого сплава трех цивилизаций, что более не могли и не желали жить порознь.

Люди принесли в этот сплав свой огонь. Неистовый, жадный, короткий и яростный, как вспышка молнии в летнюю грозу. Их жизнь мелькала, едва успев разгореться, и оттого в их жилах струилась нетерпеливая, кипучая кровь, толкавшая их вперед с упрямством пахаря, впервые вонзающего соху в выжженную целину. Они не держались за прошлое, их обиды были жарки, но недолговечны, и взор их был прикован к грядущему дню, к следующему шагу, к новому рубежу. То самое упрямство, что не позволило им сломиться у самих ворот Белрата, теперь обратилось в упрямство созидания. Их руки, знакомые с грубым трудом воина и землепашца, теперь обтесывали камень и возводили стены городов, что росли с пугающей, почти безрассудной скоростью. Города эти вскидывали к небу остроконечные башни и золоченые шпили, будто каменные исполины, вставшие на месте вчерашних кочевий. В них кипела жизнь, суетливая, громкая, дымная и плодовитая, не знавшая ни тишины гномьих подземелий, ни созерцательного покоя эльфийских рощ.

Самым же зримым памятником их воли стали дороги. Не тропы, протоптанные копытами, а творение инженерной мысли и несгибаемого терпения – прямые, как стрела, мощеные гладким камнем артерии, что связали концы империи в единое живое тело. По ним день и ночь двигались легионы и торговые обозы, гонцы и простые путники они несли не только шелк, сталь и зерно, но и новости, законы, саму душу молодой державы. Эти дороги были прочнейшими нитями, сплетавшими разрозненные судьбы в единое, прочное полотно.