Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 5)

И тогда над полем боя, над всей этой ямой, полной крови, кишок и отчаяния, вспыхнуло свечение. Оно не было похоже ни на свет факела, ни на блеск молнии. Это было так, словно само солнце, забытое за плотной пеленой дыма и тьмы, вдруг опустилось на землю, чтобы одним последним, прощальным взглядом окинуть своё умирающее творение. Свет был ослепительно-белым, чистым, почти стерильным, и таким болезненным, что хотелось зажмуриться. Он на мгновение ошеломил арахнидов, их светящиеся узоры померкли, их стремительное, слаженное движение замедлилось, словно они наткнулись на невидимую непреодолимую стену.

Для защитников этот неземной свет стал глотком ледяной, живительной воды в адском пекле. Раненые, на миг забыв о боли, подняли головы, в их глазах мелькнуло недоумение. Воины, заносящие оружие для последнего удара, получили драгоценную секунду, чтобы перевести дух и собраться с силами.

Но всякий, кто находился рядом с этим хрупким кругом жрецов, видел истинную, ужасающую цену этого чуда. Келендил, стоявший в его центре, старел на глазах, будто время, которое он так долго обманывал, набросилось на него сразу со всех сторон. Его длинные, серебристые волосы, казавшиеся сплетенными из самого лунного света, начинали тускнеть, сереть и выцветать, будто их коснулся смертный иней. Его гладкая, без единой морщинки кожа, хранившая молодость многих человеческих столетий, покрывалась сетью глубоких морщин, словно высохшая, потрескавшаяся глина. Он выпрямлялся во весь свой рост, вливая в заклинание всю свою жизненную силу, каждый миг отдавая за эту короткую, купленную передышку годы, десятилетия, целые пласты своего бессмертия. Это была не магия в привычном понимании – это было добровольное, медленное самоуничтожение, акт последней жертвы во имя нескольких вздохов отчаянной надежды для тех, чья жизнь и так была лишь мгновением.

Началась их последняя схватка с Королевой-Матерью, и это был уже не бой в привычном понимании, а эпилог великой, кровавой трагедии, где каждый удар был последней, отчаянной репликой, а каждое падение – финальным, оглушительным аккордом, отзвучавшим в наступающей тишине вечности.

Тормунд, наследник подгорного царства, пал первым, как подобает воину, возглавляющему атаку. Он не искал смерти, но и не отступал от неё ни на шаг, стоя тверже гранита. Три чёрных, отполированных клинка, длинных и острых, как отравленные иглы, пронзили его могучий, коренастый торс, пройдя насквозь сквозь слои закаленной стали и прочную, как дубленая кожа, плоть. Но даже падая, заливая землю своей тёмной, густой кровью, он совершил последнее, рефлекторное движение. Его «Громовержец», повинуясь инерции чистейшего отчаяния, описал короткую, сокрушительную дугу и вонзился в основание одной из сочлененных, дубоподобных конечностей чудовища. Раздался оглушительный, сухой хруст, похожий на раскалывание скалы, и бледная, студенистая плоть разверзлась, изливая на землю потоки едкой, дымящейся чёрной жидкости. Это была не смертельная рана для такого исполина, но первая по-настоящему тяжёлая, глубокая, заставившая всё чудовищное тело содрогнуться от незнакомой, пронзительной боли.

Келендил, верховный жрец, отдавший за горстку драгоценных секунд надежды всё своё многотысячелетнее, неторопливое существование, не произнес больше ни слова. Его магия, вытянувшая из него жизнь до самой последней капли, иссякла, как пересыхающий родник. Он не упал – он рухнул, как подкошенный бурей древний ясень, лишённый корней. Его тело, ещё мгновение назад бывшее сосудом непостижимой, древней силы, коснулось окровавленной, растоптанной земли и обмякло, словно из него разом изъяли всякую волю и жизнь.

Тишина, прежде наполненная пением заклинания, теперь сгустилась до звенящей пустоты. Ни движения, ни дыхания, только безмолвное свидетельство свершившегося.

Принц Алан стоял плечом к плечу с отцом, своим королем, и дыхание его было ровным, как и подобает воину, хотя воздух вокруг был густ от пыли, пота и запаха крови. Он видел, как сражался король Эдвард, этот старый лев, чья сила уже текла из него, как песок из разбитых часов, но воля которого стояла неколебимо, словно утёс посреди бушующего моря. И вот он увидел это: один из клинков Королевы-Матери, быстрый, точный и безжалостный, как змеиный язык, сверкнул в клубящемся мареве битвы. Он устремился к спине короля, который в этот роковой миг, собрав остатки могучего тела, отражал яростную атаку с другой стороны, повернувшись к сыну почти спиной. Мысли не было, был лишь выдох, и одно сокрушительное движение, выученное до автоматизма за годы изнурительных тренировок в замковом дворе, где каждая мышца горела огнём, а сталь звенела о сталь под взглядом строгих наставников. Теперь этим движением правила простая, ясная и неумолимая истина сыновьего долга. Он шагнул вперед, подставив своё молодое, ещё полное жизни и нерастраченных надежд тело под смертоносный удар.

Острое, холодное лезвие вошло в его грудь легко, почти беззвучно, с тихим шелестом разрываемой ткани и лёгким скрежетом, пронзившим сталь нагрудника и хрупкую, тёплую плоть под ней. Он не крикнул – не успел, не нашлось в лёгких воздуха для крика, лишь короткий, влажный выдох вырвался из его губ, и взгляд его, ещё ясный, встретился с потрясенным, внезапно помолодевшим от ужаса взглядом отца. И в том взгляде не было страха перед надвигающейся тьмой, что уже стелилась мягкой чёрной бархатной пеленой. Была странная, чистая, почти светлая гордость, та самая, что иногда светится в глазах ребенка, выполнившего трудное задание. Он сделал то, что должен был сделать. Принц защитил своего короля. Сын спас отца. И этого в его отступающем, успокаивающемся сердце было совершенно достаточно.

Король Эдвард, старый воин, чье тело помнило десятки битв, а душа – тяжесть десятков лет правления, продолжал стоять. Он стоял, хотя его некогда великолепные латы, сиявшие на празднествах и внушавшие трепет на полях сражений, были теперь изуродованы глубокими вмятинами и длинными царапинами, обнажавшими окровавленное, измождённое тело под ними, тело, которое ныне гудело одной сплошной, неумолимой болью. Он стоял, хотя его верный длинный меч, служивший ему верой и правдой долгие годы, тот самый, что он получил из рук отца, переломился пополам с печальным, высоким звоном, и он сжимал в онемевшей, затекшей руке лишь короткий, бесполезный обломок с зазубренным краем. Он стоял, хотя его фамильный щит, деревянная реликвия, окованная сталью и прошедшая через поколения, был расколот на две неравные части, и от него осталась лишь тяжёлая, впившаяся в плоть железная скоба, давящая на кости онемевшей, почти нечувствительной руки.

Он видел, как исполинская конечность Королевы-Матери, более похожая на ветвь древнего зловещего дерева, с клинком из темнейшего сплава, что поглощал свет, а не отражал его, медленно, с почти ритуальной силой, занеслась для последнего, добивающего удара. Удара, который должен был унести его в небытие, как ветер сметает высохший лист. И в этот миг, когда время замедлило свой бег до ползучей, тягучей скорости, его затуманенный болью и усталостью взгляд, скользнув по окровавленной земле, усеянной обломками и телами, упал на тело Тормунда, чья ярость в бою была страшнее зимней бури. Безжизненная рука его всё ещё была сжата в кулак, будто и смерть не смогла разжать эти могучие пальцы. А рядом, в траве, тёмной от крови и пыли, покоился «Громовержец», его двуручный топор, выкованный из тёмной гномьей стали с примесью мифрила. Его лезвие, широкое и безупречное, даже теперь, в сумраке приближающегося конца, хранило холодный, внутренний свет. Он лежал там, всего в двух шагах, как будто ждал. Ждал последнего броска, последнего выбора, последнего движения, на которое было способно измождённое тело старого короля, прежде чем тьма настигнет и его.

Не думая, движимый последним, отчаянным всплеском воли, Эдвард бросился вперед, спотыкаясь о безжизненные тела. Его пальцы, скользкие от собственной и чужой крови и липкого пота, с трудом обхватили массивную, выточенную под гномьи руки рукоять топора. Она была невероятно, неестественно тяжёлой, чужой, выкованной для нечеловеческой силы. В последнем порыве, с хриплым, первобытным стоном, исторгнутым из глубин истерзанного тела, он, шатаясь, обрушил топор в тот самый момент, когда Королева-Мать в очередной раз выплескивала из своей ужасной пасти скопившиеся отложения, и остриё его точно вонзилось в выпуклый, мерцающий глаз чудовища. Удар был страшен по своей силе. Топор не просто ранил – он крушил, уничтожал, стирал. Лезвие пробило толстую хитиновую броню, хрящ и кость, углубившись в студенистую плоть черепа с глухим, сочным, утробным звуком. Королева-Мать, впервые за всю эту бесконечную битву, издала звук – не крик, а оглушительный, низкочастотный, вибрирующий вопль чистейшей ярости и невыносимой боли, от которого содрогнулся сам воздух и задрожала земля под ногами.

Но её замах, начатый ещё до этого, уже невозможно было отменить. Ответный, почти рефлекторный удар клинка, хоть и ослабленный агонией, всё же достиг своей цели.

Когда утреннее солнце, бледное, холодное и безразличное, наконец поднялось над опустошенным полем боя, его первые, слабые лучи осветили то, что уже более не походило на знакомую землю. Это был лоскутный, чудовищный ковер, сшитый из миллионов смертей. Бесчисленные тела арахнидов устилали землю густым, шевелящимся на утреннем ветру слоем хитина и застывшей, липкой чёрной слизи.