Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 18)

Первый из них, самый крупный, чья грива была сплошь покрыта седыми, зажившими шрамами былых охот, поднял свою волчью морду к бледной, равнодушной луне. Из его разверзшейся глотки, усаженной кинжалами-клыками, вырвался протяжный, леденящий душу вой, в котором не было ни злобы, ни ярости, а только лишь холодная, безразличная констатация близкой, обильной добычи. И этот одинокий вой тут же подхватила, умножила и извратила вся стая, наполнив ночь кошмарной, оглушительной симфонией, от которой кровь сворачивалась в жилах, и разум цепенел. Ночная тишина была мертва, растоптана, уничтожена. Её место безраздельно занял ужас, чистый и осязаемый.

На спинах этих исполинских, мускулистых зверей сидели их наездники. Орки. Их коренастые фигуры, облаченные в пластинчатые доспехи грубой ковки, казалось, были высечены из самого сердца мрака. Зелёная, будто тронутая плесенью кожа, испещренная ритуальными, белыми шрамами, выдающиеся, жёлтые клыки, придававшие их лицам выражение вечной, тупой ярости, и маленькие, холодные, безжалостные глаза-щелочки, в которых не было и искры ничего человеческого, ничего, кроме жажды разрушения. В своих жилистых, покрытых буграми мускулов руках, они сжимали длинные, увенчанные чёрными, как ночь, наконечниками копья, от которых веяло смертельным холодом, словно из открытой могилы, и тяжёлые, с зазубренными лезвиями боевые топоры, помнившие не одну резню в далеких степях.

Они двигались как единое, слаженное целое со своими чудовищными скакунами, словно сросшиеся с ними в некое новое, смертоносное создание, рожденное в самых тёмных кузнях ада. Их взгляды, тяжёлые и оценивающие, словно взвешивающие на весах жизнь и смерть, скользили по бревенчатым стенам, за которыми таилась хрупкая, тёплая жизнь, и в этих взглядах читалась лишь одна простая мысль расчетливого, методичного мясника, пришедшего на бойню, где ему никто не сможет противостоять.

Один из них, чей рогатый шлем был украшен зазубренным, окровавленным гребнем, медленно, почти лениво поднял руку, сжимающую рукоять стального топора. Это был не яростный приказ к атаке, это был спокойный, почти ритуальный сигнал к началу планомерной, безжалостной охоты. Варги замерли на месте, их мощные мускулы напряглись, как тетивы тугих луков, готовые распрямиться. И в этой последней, невыносимой паузе, длившейся всего одно судорожное сердцебиение, стало ясно до осязания: бежать некуда. Дальний Берег стоял на самом краю гибели, и по ту сторону этого края не было ничего, кроме вечной тьмы и острых, ждущих зубов.

Первым, как факел в ночи, вспыхнул дом старого рыбака у восточной околицы, тот самый, что первым встречал и солнечный рассвет, и теперь первым встречал адский закат. Зажигательная стрела, выпущенная одним из орков с поразительной точностью, вонзилась в сухую, как трут, соломенную крышу. Солома, пропитанная летним зноем, вспыхнула мгновенно, с глухим, утробным хлопком, будто гигантский погребальный факел, озаривший начинающийся кошмар багровым, пляшущим светом. Пламя, алчное и яростное, принялось пожирать бревенчатые стены, отбрасывая на земную твердь уродливые, пляшущие тени варгов и их всадников, превращая ночь в день, но в день конца света.

Хаос, сдерживаемый до этого мгновения железной волной, вырвался на свободу с такой силой, будто прорвало древнюю плотину, сдерживавшую океан первозданного, слепого безумия. Это была не просто суматоха перепуганных людей, это был разрыв самой ткани реальности, внезапное и полное крушение всего привычного, уютного порядка, всех законов и устоев.

Оглушительный грохот рушащегося мира, треск горящего дерева и первый предсмертный вопль, словно, сняли незримые, сковывающие оковы с глоток и душ. Словно, сама последняя плотина, сдерживавшая океан первозданного безумия, рухнула в одночасье, унося с собой последние остатки надежды. Одинокий, обрывающийся крик ужаса у восточной околицы, пронзительный и короткий, как будто сигнальный выстрел, развязал всем глотки. Больше не было тишины, её разорвали на клочья, растоптали, уничтожили. Рёв голодных варгов, наконец-то сорвавшихся с места, слился воедино с гортанными, победными криками орков, треском и гулом пожираемого огнём дерева, звоном разбиваемых окон, отчаянными, безумными воплями людей, выбегающих из горящих домов прямо в расставленные, ждущие когти и пасти чудовищ.

Воздух, ещё недавно неподвижный и чистый, пахнущий ночной прохладой и полевыми цветами, стал густым и едким, как будто его выдохнуло само чрево преисподней, его наполнили удушающий запах гари, мелкой известковой пыли от рушащихся стен, свежей, медной крови и чего-то дикого, звериного, потного. Ночь, обещавшая покой и глубокий сон, превратилась в гигантский, безумный погребальный костер, у подножия которого разворачивалась последняя, отчаянная и уже почти безнадежная битва. Дальний Берег перестал быть домом, пристанищем, крепостью. Он стал полем боя, ловушкой и братской могилой.

Пламя с восточной околицы, будто живой и злобный дух, принялось прыгать с крыши на крышу, перебрасываемое внезапными, словно насмешливыми порывами ветра, который словно специально, с особым тщанием раздувал этот пожар, этот краеугольный костер целого мира. Языки огня, алые и жёлтые, лизали тёмное, равнодушное небо, отбрасывая на землю, на стены пока ещё незатронутых домов безумный, пляшущий, постоянно меняющийся узор из гигантских, уродливых теней. Тени варгов искажались, растягивались и сжимались, превращаясь в карикатурных, рогатых исполинов, а тени людей мелькали, как беспомощные, суетливые мушки в этом аду.

Сквозь этот оглушительный, всепоглощающий хаос пробивались иные, более страшные, личные звуки. Короткий, обрывающийся на полуслове крик, когда чья-то тень на стене дома вдруг исчезала, накрытая другой, большей и когтистой. Глухой, влажный удар тупым железом по живому телу, от которого, казалось, дребезжала сама земля. Приглушенный, верный лай сторожевой собаки, тут же сменяющийся предсмертным визгом и затем внезапной, зияющей тишиной. Это были звуки самого конца, звуки того, как жизнь, которую берегли и лелеяли долгие годы, тухла в одно мгновение, как свеча, задутая ледяным сквозняком с востока.

Это был не бой, не честное сражение, это был разлившийся, неостановимый потоп, сметающий всё на своём пути, не разбирая правых и виноватых. Хаос принял свои чёткие, отточенные, жестокие формы.

Запах гари, едкий и удушливый, мгновенно заполнил всё пространство, въедаясь в одежду, в волосы, в лёгкие, смешиваясь со сладковатым, тошнотворным душком горящей шерсти и плоти. Скот, обезумев от страха, мычал, ржал и блеял, пытаясь вырваться из пылающих загонов, добавляя в общую симфонию разрушения свои полные ужаса и непонимания голоса.

Земля под ногами дрожала, как в лихорадке, от топота тяжёлых, когтистых лап варгов и беспорядочного, панического бега людей. В просветах между дымом и пламенем, как кадры из самого страшного сна, мелькали отдельные сцены: орк, с силой стаскивающий с крыльца старуху, вцепившуюся сухими пальцами в косяк двери; двое детей, застывшие посреди улицы в оцепенении, пока мимо них с ревом и свистом проносится варг с уже окровавленной пастью; мать, закрывающая своим телом плетеную колыбель, в то время как над ней нависает коренастая тень с тяжёлым, занесенным топором. Это был не просто набег, не грабительский рейд. Это было методичное, яростное, тотальное уничтожение целого мира, целого уклада, происходящее с пугающей, нечеловеческой скоростью.

Каждое мгновение хаос пожирал Дальний Берег, пожирал его душу, его суть, и с каждой охапкой соломы, взвивавшейся к небу ослепительным снопом искр, с каждым новым криком, внезапно обрывавшимся в хрипе, становилось ясно до физической боли, что назад пути нет. Прежний Дальний Берег, с его тихими вечерами и запахом свежего хлеба, умер в эту ночь, сгорел заживо. И здесь рождалось нечто новое, чужое и страшное: огромное пепелище, пропитанное кровью и отчаянием, где уже никогда не прозвучит смех Элоди.

Сквозь грохот и вой, пробивался новый, странно упорядоченный звук, тяжёлый, методичный, яростный звон. Не панический, беспорядочный набат, а ровные, полные гнева и отчаяния удары молота о сталь. Агрим не бежал и не прятался. Он стоял, как скала, в распахнутых настежь воротах своей кузницы, освещённый отсветами чужого, всепожирающего пожара, и вгрызался сталью своего молота в глотку первому варгу, посмевшему к нему сунуться. Он был одиноким, последним утёсом, о который с грохотом разбивалась волна этого стального, живого прибоя, и каждый взмах его молота был немой клятвой, данью памяти тысячам спокойных дней и ночей, выкованных в этом месте за долгие годы. Но одинокий утёс, как бы ни был он крепок, не может сдержать весь наступающий океан.

Он видел, как с оглушительным треском рухнула подожженная крыша мельницы Борена, похоронив под своими бревнами весь вековой порядок и неторопливый труд. Он слышал, как с сухим хрустом поддались и треснули ворота трактира «Последний Привал», и приглушенный хруст человеческих костей смешался там со звоном разбитой вдребезги глиняной посуды, с тем самым звоном, что ещё недавно означал вечерний покой.