Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 1)
Дмитрий Орлов
Велария. Начало конца. Книга Первая
ПРОЛОГ: КРОВЬ И ПЕПЕЛ ВЕЛАРИИ
В те давно забытые дни мир казался другим: моложе, каким-то сказочным и волшебным, и казалось, что так будет вечно. Магия была ближе и ощутимее, как тепло от жаркого очага, где одни поленья уже обращались в багровый жар, а другие лишь чернели, покрываясь узором золотых трещин. Память о тех временах не доверяла книгам, она впитывалась в толщу земли, в шрамы на старых камнях крепостных стен, хранивших запах степного ветра и липкую теплоту пролитой крови, и в узловатые кольца деревьев, что стояли в лесах ещё до рождения нынешних королей и помнили иной свет солнца. Если пройти по старой каменной тропе, можно было почувствовать её под ногами незримую тяжесть ушедших лет, вдавившую каждый булыжник в сырую, податливую землю.
Континент Велария лежал раскинувшись, как спящий великан, и спокойным был его сон, от севера до юга. На севере вставали Драконьи Хребты, вершины их были белы от вечных снегов, холодных и слепящих, как саван, а скалы – серы и суровы, будто лица старых воинов, видавших слишком много смертей. Воздух там был тонок и обжигал лёгкие, как лезвие ножа, а ветер выл в ущельях, не умолкая с рассвета до заката, и этот вой был похож на песню о забвении. С юга же его омывало Южное море, бескрайнее и спокойное, цветом напоминавшее потускневшую бирюзу в ясный день, когда солнце стоит в зените. Вода его была тёплой, почти телесной, а волны лениво лизали песчаные пляжи, усеянные ракушками, хруст которых был слышен под босыми ногами, и тёмными водорослями.
И над всем этим, от гор и до моря, простирала свою длань Империя Эль-Мар, тяжёлую и неотвратимую, как судьба. Не было тогда на континенте места, куда бы не доходили её указы, скреплённые печатью с орлом и солнцем, оттиск которой вдавливался в воск с сухим, окончательным щелчком, и где бы не ступала нога её легионера в полированных до зеркального блеска доспехах, от которых пахло металлом, кожей и чужим потом. По мощеным дорогам, прямым, как стрела, день и ночь двигались обозы с зерном, что пересыпалось в телегах, с вином, бочки от которого источали терпкий дух, и оливковым маслом, тёмным и пахучим, из южных провинций на север, а с севера на юг везли руду, твердый лес и шкуры снежных барсов, мягкие и холодные на ощупь.
Люди называли то время Золотым Веком, и для многих это было правдой. В тавернах больших городов, пахнущих жареным мясом, едким дымом и потом – густым, почти осязаемым запахом жизни —за одним столом, тёмным от бесчисленных пролитых кружек эля, мог сидеть абсолютно любой житель Империи. И часто бывало, что высокий эльф с волосами цвета полуденного солнца, с утонченными спокойными чертами лица и глазами цвета старого золота, которые видели то, что было скрыто от смертных, сидел рядом с могучим гномом. Его борода была заплетена в сложные косы, перевитые медными кольцами, а руки, покрытые старыми ожогами и шрамами, летописями его ремесла, сжимали тяжёлую кружку из обожженной глины. И они не спорили о древних обидах, не сверкали глазами от старой ненависти, что тлела где-то глубоко внутри.
Вместо этого они говорили о цене на сталь, о причудах имперского наместника, чьи капризы были опаснее гномьих секир, или о том, как нынче рано выпал снег в холодных предгорьях. Они заключали договор, скреплённый не клятвами, а молчаливым согласием, твердым, как гномья поступь, и прочным, как сталь. Это был мир, которого никогда до этого не бывало. И, как покажет будущее, такого мира больше не будет.
Вопреки тем песням, что поют менестрели в богатых кварталах, где слова о доблести и чести разлетаются так же легко, как пух одуванчика, Союз Трех Народов не был рожден в сияющих тронных залах под переливы арф, звучавшие фальшиво даже для ушей самих певцов. Его выковали в ином горниле – в душном, тесном и беспощадном горниле общей беды, что выжигала из душ всё, кроме самого простого, животного желания выжить. Он вышел из тьмы, закаленный в одном огне, как стальной клинок, спаянный из трех разных сортов металла, и каждый из этих металлов плакал и стонал под молотом, но другого выхода не было.
Чтобы понять это, нужно было увидеть Веларию такой, какой она была до Империи. Не единым полотном, вытканным золотыми нитями на станке могущественного императора, а лоскутным одеялом, сшитым наспех из обрывков ткани.
На восточных равнинах, где трава отливала изумрудной зеленью, а реки были так полны рыбы, что серебристые спины лососей мерцали в чистой воде, словно рассыпанные монеты, люди раздирали сами себя. Их племенные вожди, горластые и алчные, с глазами, налитыми хмелем и жадностью, поднимали мечи на своих соседей. Одно селение шло на другое не из-за великой идеи, а из-за пастбища, колодца, отравленного, как потом оказывалось, самим же зачинщиком, или оскорбления, нанесенного чьей-то жене в уличной драке. Они сражались яростно и безрассудно, их хриплые крики сливались с пронзительным лошадиным ржанием, а плодородная земля пропитывалась кровью и становилась липкой, скользкой грязью, в которой тонули сапоги и оставались навсегда лежать мёртвые тела. Это была бесконечная, утомительная война, не приносящая славы, лишь добавляющая новые шрамы к старым на телах выживших мужчин и новой, немой скорби в глаза их женщин, смотревших на пепелища своих домов.
На северо-западе, за широкой и своенравной рекой Ариндель, чьи воды были холодны даже в самый знойный полдень, и за высокими заснеженными горными хребтами, начинался Лэндорн. Воздух там был густым, почти тягучим, от запаха хвои и влажной, перегнивающей за многие века земли, а свет солнца едва пробивался сквозь плотное, почти непроницаемое переплетение древних крон, отбрасывающих на почву вечный, зеленоватый полумрак. Здесь, в домах, вплетенных в сами деревья так искусно, что с земли нельзя было отличить ветку ясеня от резного балкона, жили эльфы. Они двигались бесшумно, их плавная походка была подобна тихому течению подземного ручья, а лица были прекрасны и холодны, как изваяния из слоновой кости, хранящие многовековые тайны. Они смотрели за горизонты, на дым от человеческих костров, поднимавшийся к небу уродливыми клубами, и в их глазах, глубоких и старых, читалась не ненависть, а усталая, почти отеческая скорбь, какая бывает у мудрого деда, наблюдающего за глупыми ссорами малых детей. Для них, видевших, как сменяются десять поколений людей, пока один эльф лишь достигает зрелости, все эти войны были суетой муравьев, поднявших комок грязи. Они хранили свою мудрость и свою магию, отгородившись от мира не только живой изгородью из вековых дубов, но и собственным, непроницаемым безразличием.
А под самыми корнями этих лесов, в каменных утробах Драконьего Хребта, в мире, где не бывало естественного света, лежали чертоги гномов. Великое царство Кхазад-Дол не стремилось ввысь, к солнцу, оно уходило в глубинную тьму лабиринтом бесконечных залов, арочных мостов, перекинутых над бездонными пропастями, и бесчисленных шахт. Воздух там гудел, как огромный зверь, от бесчисленных ударов молотов о наковальни и был вечно наполнен едким запахом раскаленного металла, оседающей на языке каменной пылью.
Приземистые и мускулистые гномы с руками, способными дробить скалу и творить тончайшие узоры на стали, не доверяли ни эльфам с их тихим, раздражающим высокомерием, ни людям с их непостоянством, похожим на ветер. Их страстью, их религией и их несметным богатством была руда. Особенно та, что отливала в свете факелов странным, живым сиянием – магические кристаллы, таившие в себе древнюю, необузданную силу самой земли. Они рыли всё глубже и глубже, слушая лишь эхо своих кирок и далекий гул подземных рек, и их не волновало, что творилось на поверхности.
Беда, как это часто и бывает в самых горьких историях, пришла не откуда-то извне, не с серого западного моря или из диких восточных земель. Она поднялась из самых что ни на есть недр, из тех чёрных, душных глубин, что гномы столетиями считали своей неоспоримой вотчиной, своей колыбелью и своим наследием. Они рыли слишком жадно, слишком глубоко, ослепленные блеском кристаллов, и в конце концов их кирки, с сухим, зловещим щелчком, пробили толстую скальную стену, за которой зияла пустота, пахнущая тысячелетней плесенью, влажным камнем и чем-то кислым и чужим.
Там, в мраке, куда не доходил ни один факел, и где сама мысль о свете казалась кощунством, пробуждалось нечто. Не горный дух из сказок, что старухи рассказывают у очага долгими зимними вечерами, и не древний зверь, чья ярость слепа и поддается инстинкту. Нет, это была целая раса, чье существование стало кошмаром, обретшим плоть, – арахниды. Они спали веками в своих сырых, тесных пещерах, их сон был подобен смерти, лишённой даже сновидений, но теперь этот сон был прерван оглушительным, навязчивым грохотом гномьих орудий, который ворвался в их вечное молчание. И они проснулись.
Их ярость направляла Королева-Мать, существо столь огромное и древнее, что заполняло собой целый подземный зал. Её бледное, пульсирующее тело было подобно живому холму из плоти, вечно рождающего новые и новые жизни в мучительных спазмах. Эти твари не были примитивными чудовищами, мыслящими лишь о пропитании. Они мыслили, как единый организм, холодный, безжалостный и не знающий пощады – улейный разум, где каждая особь всего лишь палец на одной руке, послушный и безвольный, а мозг – это воля их Матери, пронизывающая всё их существо. Не было у них ни страха смерти, ни сомнений, ни жалости, лишь единая, неумолимая, как движение ледника, цель – уничтожить всю угрозу их существованию.