Дмитрий Немшилов – Фейковая реальность: как мы выдумали этот мир (страница 6)
Европа, как обычно, зависла в раздумьях: «А что, так можно было?». Идея бумажных денег пришла туда через торговые связи, сначала в виде векселей – долговых расписок между купцами. «Я, Пьер Дюбуа, обязуюсь выплатить Жану Леграну сто ливров серебром через три месяца в городе Лионе». Эти бумажки начали ходить из рук в руки, превращаясь в своего рода частные деньги.
Ключевую роль здесь сыграли ювелиры и золотых дел мастера. У них были надежные хранилища, и люди стали отдавать им свое золото и серебро на хранение, получая взамен расписки. Ювелир превращался в банкира. И вот тут-то и произошел сам фокус, величайший трюк, который лежит в основе всей современной банковской системы. Сидя на горе чужого золота, какой-то особо сообразительный (или нечистый на руку) банкир-ювелир заметил: «А ведь вкладчики редко приходят забирать все свое золото одновременно. Большинство довольствуется расписками, которые и так ходят как деньги. Так почему бы… не выдать расписок больше, чем у меня реально лежит золота?»
Бинго! Это и есть принцип частичного резервирования. Банкир понял, что может одолжить кому-нибудь (под проценты, разумеется) бумажные обещания на золото, которого у него на самом деле нет, рассчитывая, что все вкладчики разом за своим добром не прибегут. Он начал создавать деньги буквально из воздуха, из чистого доверия и математического расчета вероятности. Расписка перестала быть просто квитанцией на золото – она стала самими деньгами, оторванными от своего металлического якоря.
Это открытие имело последствия сравнимые с изобретением пороха. Родилась современная банковская система и кредит в его нынешнем виде. Банки стали не просто хранителями ценностей, а фабриками по производству денег-обещаний и называли это «финансовой инженерией». Они могли «создавать» покупательную способность, выдавая кредиты предприятиям и частным лицам, стимулируя торговлю и производство (а заодно и загоняя всех в долги). Деньги окончательно превратились в абстракцию – в записи в бухгалтерских книгах, в долговые обязательства, в обещания вернуть то, чего, возможно, никогда и не существовало в физической форме.
Деньги как религия XXI века
Долгое время, даже после появления бумажных денег, сохранялась утешительная иллюзия: где-то там, в глубоких подвалах центральных банков, лежат горы золота, которыми обеспечена каждая банкнота. Это был последний якорь, связывающий финансовую абстракцию с чем-то материальным, блестящим и понятным. Но и этому пришел конец.
В 1971 году президент США Ричард Никсон, видимо, уставший от наглых иностранцев, тыкающих ему в лицо долларами с криками «Гони золото!», взял и хлопнул дверью золотого стандарта. Одним росчерком пера он сказал: «Все, ребята, хватит притворяться – играем в открытую!» И мир, пожав плечами, шагнул в эпоху фиатных денег – от латинского «fiat», что значит «да будет так». То есть деньги теперь существуют просто потому, что кто-то важный так захотел. Никакого золота, никакого серебра, никаких ракушек. Только вера. Мы вернулись к тому, с чего начинали – к деньгам как чистому кредиту и доверию, но теперь этот кредит глобален, безличен и управляется не советом старейшин, а сложнейшими алгоритмами и печатными станками.
И вот тут-то деньги окончательно стали религией – самой популярной и вездесущей на планете. У этой веры есть свои святые догмы («рынок всегда прав» или «инфляция – это плохо, но мы все равно ее накрутим»), свои храмы (банки и биржи, где молятся на графики, как на иконы), свои жрецы в дорогущих пиджаках (главы центробанков, чье случайное «кхм» может обвалить экономику, и финансовые гуру, чьи предсказания точны, как прогноз погоды на год вперед), свои священные писания (отчеты, которые никто не читает, и модели, которые работают только в PowerPoint). И, конечно, свои ритуалы: ипотека как обет послушания на 30 лет и кредит как форма искупления греха бедности.
Но как любая религия, основанная на вере, она уязвима. Стоит вере пошатнуться – и хрупкое здание начинает трещать по швам. История полна примеров таких кризисов веры. Гиперинфляция в Веймарской Германии, когда люди топили печи пачками обесценившихся марок, или в Зимбабве, где за буханку хлеба приходилось отдавать триллионы местных долларов, а деньги буквально использовали вместо туалетной бумаги (и это было выгоднее).
Банковские паники, когда слух о проблемах одного банка заставляет толпы вкладчиков штурмовать банкоматы, требуя свои кровные наличными – последним осязаемым символом денег, и тем самым добивая и без того шаткую систему. Глобальные финансовые кризисы, вроде того, что шарахнул в 2008 году, когда крах веры в надежность ипотечных бумаг в США вызвал цепную реакцию по всему миру, показав, что вся эта финансовая пирамидка держится на соплях, молитвах и надежде, что «в этот раз точно пронесет».
А что же дальше? Деньги продолжают свой путь к абсолютной абстракции. Большая их часть уже давно существует не в виде монет или банкнот, а как бесплотные нолики и единички на серверах банков – чистая информация, электронные импульсы.
Апофеозом этого процесса стали криптовалюты вроде Биткоина. Здесь уже нет ни государства с его тюрьмами и армией, ни центрального банка, гарантирующего ценность. Есть лишь сложный криптографический алгоритм, децентрализованная сеть и вера сообщества в то, что этот код и эта цифровая редкость чего-то стоят.
Это новая форма веры? Вера в математику и технологию вместо веры в правительство? Возможно. Но суть остается прежней: без коллективного «аминь» и доверия биткоин – это просто строчки кода, не более ценные, чем ракушка каури на необитаемом острове. И его дикая волатильность лишь подчеркивает, насколько эта вера неустойчива.
Круг замкнулся. Мы прошли путь от долга перед соседом через кровавую эпоху монет и империй к виртуальным долгам глобального масштаба. От монеты к банкноте, от записи в книге к пикселю на экране – форма менялась, но суть осталась прежней: чем бессмысленнее объект, тем яростнее люди верят в его ценность.
Мы построили сложнейшую мировую цивилизацию на вере в воздух, приправленный обещаниями и угрозой насилия. Деньги превратились в магический ритуал, где мы меняем реальное время своей единственной жизни на цифры на экране, надеясь, что завтра они не испарятся.
ГЛАВА 5: НЕВИДИМЫЕ НАБЛЮДАТЕЛИ
Человеческий мозг, как мы уже выяснили, панически боится хаоса и неопределенности. Ему жизненно необходимо находить причины, видеть закономерности, даже если их нет. Столкнувшись с громом, потопом, болезнью или смертью, древний человек не мог просто пожать плечами и сказать: «Shit happens». Нет, ему нужен был кто-то, кто за этим стоит. Нужен был виновник. И желательно – с именем и адресом (хотя бы примерным – «где-то там, на небесах» или «в соседнем лесу»).
Так родился антропоморфизм – наша неуемная страсть наделять все вокруг человеческими чертами, мотивами и эмоциями. Река не просто течет – она может быть доброй или злой. Ветер не просто дует – он шепчет или гневается. Животные не просто живут своей жизнью – они могут быть священными посланниками или оборотнями. А умершие предки не просто исчезли – они продолжают наблюдать за нами из мира духов.
Мир наших предков стремительно наполнился невидимыми сущностями: духами лесов, рек и гор, тотемными животными, призраками усопших, а затем и полноценными богами – могущественными существами, отвечающими за разные сферы бытия.
Шумеры, мастера бюрократии даже в мире богов, создали целый пантеон с четким разделением обязанностей, у них был бог на каждый чих: Ану заведует небом, Энлиль – ветром и землей, Энки – водой и мудростью, Инанна (она же Иштар) – любовью, плодородием и войной (взрывоопасное сочетание) и так далее. Каждый с характером, каждый со своими тараканами.
Зачем все это было нужно?
Во-первых, это давало объяснение. Пусть примитивное, но объяснение. Почему нет дождя? Бог дождя сердится. Почему случилась эпидемия? Демоны наслали порчу. Почему умер вождь? Видимо, боги забрали его к себе (или просто пришло его время, но первый вариант звучит солиднее). Это снимало часть экзистенциального ужаса перед лицом непостижимого.
Во-вторых, это давало иллюзию контроля. Раз уж есть боги и духи, значит, с ними можно как-то договориться. Попросить, задобрить, откупиться. Молитвы, танцы с бубном, бык на алтарь – «Дорогой Громовержец, вот тебе мой лучший скот, только не шмаляй в мой сарай». Иногда в ход шли и человеческие жертвы – видимо, в особо сложных случаях или когда козлов было жалко.
А в-третьих, это позволяло найти виноватого. Если урожай погиб, проще обвинить злых духов или соседа-колдуна, чем признать собственную агрономическую некомпетентность.
Социальный клей и божественный Wi-Fi
Наши предки, создав богов для объяснения дождя и оправдания собственных провалов, неожиданно открыли фишку поинтереснее: религия – это лучший в истории соцсетей «лайк» для объединения толп. Древний аналог «Вконтакте», где вместо ленты новостей – молитвы, вместо друзей – единоверцы, а вместо троллей – еретики, которых можно сжечь на костре. Как это работало?
Представьте религию как своего рода древний Wi-Fi – невидимую сеть, объединяющую всех, кто подключен к одному священному роутеру (то есть верит в одного и того же бога или пантеон). Общие сказки, ритуалы и страх перед одинаковым адом делали то, что не могли ни родственные узы, ни вопли местного царька: создавали базу для доверия и совместной работы в масштабах, о которых вожди племен могли только мечтать. Встретил незнакомца в лесу? Если он бормочет те же молитвы и панически избегает нечистых лягушек, как и ты, уже почти брат. А вот если он кланяется какому-то подозрительному булыжнику, то, извини, дружба отменяется и, возможно, пора доставать топор.