Дмитрий Миропольский – Как не надо писать. От пролога до кульминации (страница 3)
Кто такой автор?
«Латинское
Не всякий пишущий и уж точно не составитель сонника достоин именоваться литературным автором. Для этого положено завоевать новые интеллектуальные и эмоциональные пространства и взойти на ещё не покорённые вершины духа.
Более того, автор живёт сразу в двух измерениях времени. Одно время отсчитывают часы на экране его смартфона или на мониторе компьютера, на стене или на запястье. Второе время творит он сам, создавая свою собственную Вселенную, населяя её персонажами и придумывая сюжеты из их жизни. Тут уже не отделаешься пренебрежительной репликой булгаковского персонажа: «Подумаешь, бином Ньютона!» Тут дело серьёзное.
Не надо писать влёгонькую, но не в смысле лёгкости прочтения написанного, а в смысле, который имел в виду Михаил Жванецкий: «Об этом не хочется говорить, потому что легко говорить». У настоящего автора с читателем разговор непростой и глубокий.
Тому, кто стремится к литературным лаврам, для начала стоит выслушать подлинного мастера — писателя и философа Рэя Брэдбери:
⊲ Не важно, что именно ты делаешь, важно, чтобы всё, к чему ты прикасаешься, меняло форму, становилось не таким, как раньше, чтобы в нём оставалась частица тебя самого. В этом разница между человеком, просто стригущим траву на лужайке, и настоящим садовником.
Не надо писать, как все; не надо умножать и без того запредельное количество тусклых, безликих, однообразных текстов, созданных по шаблонам коучей…
…хотя всегда можно утешить себя глумливой фразой Чехова насчёт графоманов:
⊲ Стать писателем очень нетрудно. Нет того урода, который не нашёл бы себе пары, и нет той чепухи, которая не нашла бы себе подходящего читателя.
Каждый сам выбирает ориентиры и степень сложности решаемых задач. Каждый сам выбирает, кем становиться в литературе: пишущим уродом, который нашёл такого же читателя, — или настоящим садовником, который изменяет и украшает мир.
Кому адресована эта книга?
В предисловии к одному литературному переводу критик Виссарион Белинский писал:
⊲ Книга народная, для всех доступная, способная удовлетворить и самого привязчивого, глубоко учёного человека, и простолюдина, ничего не знающего.
«Антикоучинг» тоже для всех доступен и может пригодиться всем — от блогеров и копирайтеров до сочинителей повестей и романов…
…но писать книгу для всех — «ошибка выжившего» № 9. «У всякого свой вкус: один любит арбуз, а другой свиной хрящик», — утверждали сатирик Михаил Салтыков-Щедрин и драматург Александр Островский. Их поддерживает народная молва: «Кто любит попа, кто попадью, кто попову дочку».
На всех не угодишь. Читателем книги в конце концов становится тот, кому она действительно нужна; тот, кто хочет узнать что-то новое и не боится похрустеть мозгами; кто готов пройти с автором от первой до последней страницы; кого устроят стиль, слог и манера изложения, а главное — смыслы, заключённые под обложкой.
«Всё должно быть изложено так просто, как только возможно, но не проще», — рекомендовал Альберт Эйнштейн.
Объяснять очевидные вещи — напрасный труд: умному не надо, дураку бесполезно, а влюблённому в собственную точку зрения — бессмысленно…
…и всё же стоит попытаться, помня замечание Маяковского: «Дыра в ушах не у всех сквозная — другому может запасть».
Что в итоге?
Ещё несколько «ошибок выжившего»:
№ 7 — писать так, чтобы под культурой понималась не цивилизация в её различных формах, а что-то другое;
№ 8 — писать для массы примитивных читателей, если хочется заниматься настоящей литературой;
№ 9 — писать для всех читателей сразу.
Не надо писать так, чтобы ценности цивилизации подменялись варварской псевдокультурой.
Не надо писать книгу, которая ничему не учит, никак не изменяет читателя и ничего не прибавляет к его опыту.
Не надо писать поспешно, даже если возникает необыкновенная лёгкость в мыслях: «Служенье муз не терпит суеты», — предупреждал Пушкин.
Не надо писать того, о чём настоящему писателю не хочется говорить, потому что слишком легко говорить.
Не надо писать, как все: это лишь умножит и без того запредельное количество тусклых, безликих, однообразных текстов.
Не надо писать, пытаясь угодить всем: у каждого автора непременно найдутся свои читатели.
«Господа, сегодняшний вечер — великий пролог к новой исторической пьесе», — говорил персонаж пьесы Михаила Булгакова «Дни Турбиных»…
…а здешним прологом, начатым в древнегреческой традиции
Акт первый
Экспозиция
Остроумец Франсуа Рабле писал против правил — так не надо было писать в эпоху Ренессанса. И как раз поэтому его сочинения, изумлявшие современников, сделались одной из основ современной европейской литературы.
Среди множества рискованных пассажей в сатирическом романе «Гаргантюа и Пантагрюэль» можно встретить и такой:
⊲ Отказавшись от длинных предисловий и подходов, коими обыкновенно пользуются заядлые постники, не вкушающие мяса, и воздыхатели, довольствующиеся созерцанием предмета страсти, в один прекрасный день он прямо ей объявил:
— Сударыня! Это было бы в высшей степени полезно для страны, приятно для вас и почётно для всего вашего рода, а мне требуется всего лишь ваше согласие от меня зачать.
Антикоучинг прост и откровенен, как персонаж Рабле, поэтому первым делом разрушает иллюзии, начиная с главной.
О деньгах
Коучи уверяют, что даже новичок, научившийся писать, как надо, вскоре получит золотые горы. Это «ошибка выжившего» № 10. Застарелое заблуждение родом из XIX века, когда финансовых успехов добивались, к примеру, Пушкин и Чехов. Соблазнительно примерить на себя их лавры в литературе, но что касается гонораров…
Как это было у Пушкина?
Потомок старинного дворянского рода, обладатель бойкого пера, Александр Сергеевич Пушкин считается первым российским профессиональным литератором. Исследователи утверждают, что за семнадцать лет писательства ему выплатили гонораров на 255 180 рублей ассигнациями, в среднем по 15 000 рублей в год. Много это или мало?
Для сравнения: выпускник Царскосельского Лицея, определённый в Коллегию иностранных дел, коллежский секретарь Пушкин получал 700 рублей в год, как и другие чиновники Х класса по Табели о рангах.
Современники считали, что достойно содержать семью в столичном Санкт-Петербурге может чиновник на должности не ниже директора департамента, получающий 6000 рублей в год (3000 рублей жалованья и 3000 так называемых столовых).
Пять рублей — цена первого издания романа «Евгений Онегин» целиком в одной книге. За сотню крымских устриц тогда спрашивали по восьми рублей, за сотню английских — по двенадцати. От восьми до двенадцати рублей стоила бутылка шампанского «Вдова Клико» или «Моёт»; за четыре рубля продавали бутылку мадеры. Немец-коммерсант присмотрел в поэме «Бахчисарайский фонтан» строку «Яснее дня, чернее ночи» — и за невероятные пятьдесят рублей купил её у Пушкина для рекламы обувной ваксы.
Сам поэт в стихотворном разговоре с книгопродавцем обмолвился:
Книгопродавец не стал возражать:
Чуть дальше он продолжает:
И поэт с готовностью соглашается:
⊲ Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. Условимся.
Пушкин любил прихвастнуть: «Я живу только с дохода от тридцати шести букв алфавита»…
…но при этом на пару с отцом регулярно перезакладывал в Опекунском совете тысячу крепостных — по десять целковых за душу. Сделавшись за пять лет до смерти камер-юнкером, уже в этом придворном ранге Пушкин взял из казны ссуду в 30 000 рублей, которую так и не вернул. Николай Первый распорядился платить ему ежегодное жалованье — 5000 рублей, половина которых уходила на оплату двенадцатикомнатной квартиры с помещениями для двух десятков слуг, каретным сараем и дровами. После смерти Пушкина вдова и четверо малолетних детей получили в наследство долги почти на 140 000 рублей, целое состояние. Неподъёмную сумму выплатил император из личных денег.