Дмитрий Миропольский – Как испортить хороший текст. От кульминации до финала (страница 34)

Как? Об этом уже было сказано. Чтение и непрерывное самообразование требуют усилий, но без них не обойтись. Никакие правила, никакой прослушанный курс или полученный сертификат сами по себе ничего не напишут, а текст, составленный по правилам коучей, останется одним из бесчисленных наборов банальностей, записанных более или менее подходящими словами.

В 1852 году исчерпывающе высказался Иван Тургенев:

⊲

Кружок – это гибель всякого самобытного развития; кружок – это безобразная замена общества. В кружке поклоняются пустому краснобаю, самолюбивому умнику, довременному старику, носят на руках стихотворца бездарного, но с «затаёнными» мыслями. В кружке наблюдают друг за другом не хуже полицейских чиновников… О, кружок! Ты не кружок, ты заколдованный круг, в котором погиб не один порядочный человек!

Литературные коучи не учат писателей – в своих кружках они натаскивают участников тусовки, живущей по принципам террариума единомышленников. «При чём тут борщ, когда такие дела на кухне?!» – говорил Михаил Жванецкий. И литература тоже ни при чём.

Двести лет назад комедийный драматург Эжен Скриб издевался над кухней творческого сообщества:

⊲

Нас человек десять закадычных друзей, и мы друг друга продвигаем, друг друга поддерживаем, друг другом восхищаемся. Мы составляем общество взаимного восхваления. Один вкладывает своё состояние, другой вкладывает свой гений, третий ничего не вкладывает, но, в конце концов, продвигая друг друга, мы все как один достигаем своей цели.

Эти правила организации успеха действуют по-прежнему. Их стоит знать, но восхваление и продвижение друг друга – совсем не то же самое, что создание произведений художественной литературы, как и продвигаемый автор текстов – совсем не то же самое, что писатель.

Юрий Олеша назвал писателей «инженерами человеческих душ». Плохие инженеры работают строго по чужим правилам. Хорошие инженеры используют законы мироздания и создают свои собственные правила.

В 1772 году инженер Иван Кулибин задумал связать центральную часть Петербурга с Васильевским островом при помощи однопролётного моста длиной триста метров.

Ничего подобного в то время строить не умели. Газета «Санкт-Петербургские ведомости» писала: «Лондонская академия назначила дать знатное награждение тому, кто сделает лучшую модель такого моста, который состоял бы из одной дуги или свода, без свай и был бы утвержден своими концами только на берегах реки». Британцы тоже страдали от необходимости тратить огромные деньги на опоры для многопролётных конструкций или пользоваться наплавными мостами, которые приходилось разбирать каждую весну и осень, а потом заново собирать. Во время ледохода и замерзания реки её берега надолго теряли связь друг с другом.

Кулибин разработал небывалую конструкцию и с помощью грузов на верёвках определил поведение деталей. Действовать пришлось интуитивно: тогда не существовало науки о сопротивлении материалов и ещё не были открыты многие законы механики. Великий математик Леонард Эйлер позже подтвердил теоретические расчёты…

…но главное – конструкция выдержала проверку на практике. Кулибин построил модель моста, велел нагрузить её многими тысячами пудов железа и кирпичей и сам прогуливался из конца в конец пролёта. Так возникла легенда, популярная среди торопливых блогеров, – о мастере, который стоял под мостом во время испытаний.

Награды от британцев российский инженер не дождался, но показал, что незыблемые правила можно с успехом нарушать.

Конечно, не всем инженерам быть Кулибиными. Не всех инженеров человеческих душ посещают литературные озарения. Но если не стремиться к постоянному развитию, инженер сползает на уровень техника. Его могут продвигать коллеги – по правилам Эжена Скриба; он может получать почётные звания и премии, но не станет настоящим писателем. «Тень, знай своё место!» – говорил персонаж пьесы-сказки Евгения Шварца. В литературе работающих строго по правилам ждёт судьба тени.

Стремление к прогрессу не означает погоню за постоянной новизной. Об этом хорошо сказал актёр Донатас Банионис: «В искусстве надо искать не новое, а вечное. Если поменять местами пиджак и брюки – это будет ново, но глупо».

Автор может всю жизнь разрабатывать одну тему и удивлять читателя не новизной, а неожиданными поворотами сюжета, остротой конфликтов, парадоксами, кругозором, наблюдательностью, стилем и слогом, увлекательными историями…

Не надо писать по правилам, которые сдерживают развитие профессиональных писательских навыков.

Оригинальный пример опасности, скрытой в правилах, есть у Марка Твена. Герой рассказа «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса» зарабатывал на собачьих боях большие деньги. Его пёс пользовался одним и тем же приёмом:

⊲

Вцепится другой собаке в заднюю ногу, да так и замрёт. Не грызёт, понимаете ли, а только вцепится и повиснет, и будет висеть хоть целый год, пока не одолеет. Смайли всегда ставил на него и выигрывал, пока не нарвался на собаку, у которой не было задних ног, потому что их отпилило круглой пилой.

Правило не сработало. Пёс-чемпион, потрясённый нарушением привычного порядка, «отошёл, хромая, в сторонку, лёг на землю и помер».

Правила требуют безоговорочного поклонения авторитетам на пьедесталах с золотыми табличками. Пушкин – «наше всё», Лев Толстой – «глыба», Максим Горький – «буревестник революции»… На этот счёт весело прошёлся Ринго Старр, барабанщик группы «Битлз», который сидел за ударной установкой позади своих партнёров:

⊲

Вот вы вспоминаете «Битлз» как милых и симпатичных ребят, а мои воспоминания совсем другие. Для меня «Битлз» – три задницы. Потолще – Пола… ой, простите, сэра Пола. Тощая – Джорджа и самая вертлявая – Джона. Правда, эхо из зала доносило их музыку и до меня, и я должен сказать, что эти задницы писали отличную музыку.

Чрезмерная серьёзность делает авторитетов истуканами, а тех, кто им поклоняются, – персонажами, о которых писал Григорий Горин: «Серьёзное лицо ещё не признак ума, все глупости на земле делаются именно с таким выражением лица».

В 1946 году постановлением оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах ˝Звезда˝ и ˝Ленинград˝» чиновники запретили Анне Ахматовой и Михаилу Зощенко заниматься литературой. От советских писателей требовалось писать по правилам, а эти мастера писали по-своему, и в сравнении с ними правильные авторы выглядели убого.

Только через десять лет, в 1956-м, когда мрак на некоторое время рассеялся, Ахматова смогла во всеуслышание сказать:

⊲

Того, что пережили мы, – да, да, мы все, потому что застенок грозил каждому! – не запечатлела ни одна литература. Шекспировские драмы – все эти эффектные злодейства, страсти, дуэли – мелочь, детские игры по сравнению с жизнью каждого из нас. О том, что пережили казнённые или лагерники, я говорить не смею. Это не называемо словом. Но и каждая наша благополучная жизнь – шекспировская драма в тысячекратном размере. Немые разлуки, немые чёрные кровавые вести в каждой семье. Невидимый траур на матерях и жёнах. Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили. Началась новая эпоха. Мы с вами до неё дожили.

От большинства правильных писателей, которые аплодировали постановлению ЦК, в литературе не осталось и следа. Их имён, а тем более текстов, никто уже не вспомнит, – в отличие от того, что писали Ахматова и Зощенко.

Не надо писать по правилам, если хочется профессионального успеха, а не заслуг мушки-однодневки.

Одним из выдающихся «литературных негров» Александра Дюма-отца был Понсон дю Террайль. Как и другие наёмники знаменитого писателя, он вскоре начал самостоятельную карьеру, придумал авантюриста-супергероя за многие десятилетия до появления Арсена Люпена и Фантомаса и прославился благодаря серии романов «Удивительные похождения Рокамболя».

Феноменальный успех сделал супергеройские книги эталоном авантюрно-криминальной литературы. С романами дю Террайля сравнивали, в том числе, «Преступление и наказание»: по мнению современников, это был прежде всего остросюжетный детектив. «Немногим выше Рокамболя» – так оценил роман Достоевского французский романист Эмиль Золя.

С ростом популярности дю Террайля стали расти его гонорары. Издатель терпел какое-то время, а когда Понсон дописывал очередную книгу – объявил о расторжении контракта. Предполагалось, что серию продолжат более дешёвые авторы…

…но не тут-то было. Мстительный дю Террайль закончил роман сценой, где Рокамболя схватили, оглушили, заковали в цепи, посадили в стальную клетку, вывезли в открытое море и сбросили в пучину вод. Ни один автор, нанятый издателем, не сумел придумать, как в начале следующей книги спасти героя из безнадёжного положения.

Тем временем читатели верили, что их любимец выжил, и требовали новых «Удивительных похождений Рокамболя». Во избежание скандала и разорения издателю пришлось возобновить контракт с дю Террайлем, согласиться на финансовые условия романиста и вместе с читателями ждать продолжения серии. Он терялся в догадках о том, как писатель воскресит героя…

…а дю Террайль начал очередной роман фразой: «Рокамболь вынырнул на поверхность, огляделся и, делая мощные гребки, поплыл к берегу».

Авторы-середнячки, которых нанимал издатель, сочиняли по правилам. Но подобные пируэты – мимо правил: для них необходимо профессиональное писательское мастерство, полёт фантазии и умение нарушать правила как художник.