Дмитрий Миронов – Капли Персиковой реки (страница 6)
– Пусть будет брачное утро.
– Тогда, до завтра…
***
«Меня слегка напрягает этот провал в памяти. Абсолютно не помню, как мы вернулись домой, легли спать. И теперь, что-то должно произойти невероятно криповое. Руст говорил, что переход из одной реальности в другую охраняют кошмары, первый раз всегда самый стремный. А следующий?
Последнее воспоминание – Рустик ушел к отцу, я осталась ждать на улице, не хотела больше в ту плохую квартиру. И подошел автобус. Как я в нем оказалась, зачем?
Из кабины доносились мужские рыдания про корешей и мать-старушку. Впереди, какой-то мерзкий тип, что-то рассказывал молодой девчонке. Сразу было видно, они не вместе, девчонка смотрела в телефон и скучала. Тип сидел к ней в пол оборота, иногда обращался и ко мне. На коленках он держал большую сумку. Брови его шевелились в чудовищной мимике – ну что, я не прав? Этот дурак приехал в «добрый город» откуда-то из Сибири. Но, не сложилось, и вот, возвращается домой. На прощание, видимо, решил всех заебать своей печалью.
– …Говорили, езжай, Леха, в Питер, езжай. Ага…
Неожиданно, автобус вильнул в сторону, к остановке. Дверь распахнулась, и показалось невероятное ебло в очках с диоптриями, с таким выражением, будто собиралось чихнуть. Но, не чихнуло, а заверещало:
– Я доеду до уицы Зопина?!
Ему ответили хором:
– Нет!
Двери захлопнулись. Через несколько минут, когда автобус подъезжал к перекрестку, я отчетливо видела, как справа на нас несется фура. Длинное брезентовое туловище, мелькая среди деревьев, летело одухотворенно, как ракета. Наш водитель смотрел в другую сторону, не снижая скорости. Если бы не эта ебушатня с диоптриями, мы бы давно проехали перекресток, и все было бы хорошо. Почему моя жизнь постоянно кувырком из-за всяческого дурачья?! Удар пришелся прямо в середину…
Я словно очутилась в центре подшипника, повисла в статическом недоумении. Все крутилось вокруг меня с бешенной скоростью, размазалось центробежной мощью. Сатанинский блендер дробил окружающую материю в искристый фарш. Вслед за пассажирами и автобусом, потянулись нити улиц с гирляндами домов, частоколы лесных массивов, тонкие струи рек и океанов…
Несколько минут безумного калейдоскопа, и все сущее на Земле превратилось в плоский черный хулахуп. Скорость вращения была такой, что я видела только едва заметное, плавное покачивание полями.
Круг стал сужаться, я ничего не могла сделать, словно надувной пупс висела на одном месте, парализованная вакуумом или хрен его знает, какой силой из раздела физики. Уже чувствовала легкий сквозняк от циркуляции. Диск сжался вокруг шеи, но не душил, остался небольшой зазор. Мне даже показалось, что вращение остановилось…
Видимое пространство разделилось на черное и белое. Нижняя половина была нарезана по окружности ровными бороздами. Эта плоскость показалась какой-то уж слишком знакомой. Да это же грампластинка! А я в середине, то есть центральная ось проигрывателя! Точнее, не я, а только моя голова!
Раздалось смачное – чавк. Жесткая плоть легла на плечи, и я стала вращаться вместе с диском. Белый фон за полями сменился интерьером комнаты. Проплыло мимо окно, какая-то мебель, дверь. И снова – белая стена, окно…
Дактилоскопический орнамент повис над головой, мелькнула чья-то ладонь, и на край пласта легла головка звукоснимателя с трубчатым хоботком…
О боже, заиграла моя мелодия, только в оркестровой аранжировке. Это было так прекрасно, что на секунду я ослепла от слез. Проигрыватель давал невероятно чистый звук, будто я сидела в оркестровой яме вместе с музыкантами…
Вращение вокруг своей оси стало укачивать. Очень хотелось знать, кто завел проигрыватель, где тот человек. Вот он! Рустик! Только старый. Глаза впали глубоко под брови, морщина разрезала лоб пополам. Окно, шкаф, дверь, белая стена… Исчез. Я его не видела несколько оборотов.
…И вдруг, только его глаза, это было совсем близко – слезящиеся веки с прутьями ресниц, белки, испещренные извилистыми сосудами, и круглые аквариумы зрачков. Он читал названия композиций, или смотрел на меня и тоже плакал? Я попыталась крикнуть его имя, но губы склеились. Точнее, рта у меня вообще не было. Я всего лишь железная шпунька, двигающая виниловую пластинку. Попытка крика, ком воздуха, раздвинул мышцы гортани и щек, казалось, сейчас лопнет голова. Стало невыносимо больно. И я проснулась…
Сразу позвала Рустика. Он был рядом, попросил не шуметь. Человек, в которого мы попали, только что проснулся и смотрел в потолок. Наверное, вспоминал, что снилось.
Взгляд объекта резко упал на мутный контур окна за занавесками. Я смогла разглядеть комнату. Письменный стол с раскрытой тетрадью и настольной лампой. Полушария Земли на стене – географическая карта, рядом фото старушки в рамке, еще что-то, не разобрать в полумраке…
Детская рука высунулась из-под одеяла. Вспыхнул слабый свет настенного бра. Ребенок вытащил из-под подушки книгу, маленькие пальцы стали листать страницы. Я узнала по картинкам – «Волшебник Изумрудного города».
Хотелось бы расписать каждую минуту. Но, все что я успела запомнить, это жирный пунктир точечных флэшбеков. Например, в туалете вместо рулонов бумаги, в деревянных карманах, прибитых к стене, типа почтовых ящиков, рваная газета и маленькие красные книжицы «Блокнот агитатора». И невероятное, давно забытое ощущение, когда все большое, а ты маленькая.
Коммунальная квартира всю ночь гудела. На кухне висел никотиновый туман, но массивная пепельница на подоконнике была пуста, и совсем не видно бутылок. Где-то в комнатах еще шумели мужики заплетающимися языками. Женщины укладывали их спать. Раннее утро…
Мне срочно нужно было зеркало, кто я девочка или мальчик. Родители называли Женей. Из разговоров мамы с бабушкой, по склонению глаголов, я поняла, что мальчик. И еще, что отец должен вести меня на утренник в какой-то ДК, но не может. Бабушка, вероятно, только что пришла. Она была одета в строгое шерстяное платье и уличные туфли с пряжками. Мама положила мне в ладошку монетку с цифрой двадцать.
– Слушайся бабушку.
Мир почти такой же, как в прошлый раз, только еще меньше людей и совсем нет машин. Та же табличка «берегите тепло» на своем месте, обрадовалась ей, почему-то.
Я не верила своим глазам. Мы ехали в пустом троллейбусе по безлюдному Невскому проспекту. Хорошо, что мальчишка оказался весьма любопытным, вертел головой по сторонам. Я такого никогда не видела, это же гребаный постап. Над полупустыми окнами магазинов все те же унылые лаконичные вывески. Все казалось ветхим и безжизненным, будто я смотрела через матовое стекло. Фотки в пабликах не обманули, мир вокруг действительно был черно-белым. Город еще спал, суббота или воскресенье. Вялое брожение у Гостиного двора и на площади Восстания. Троллейбус вхолостую хлопал дверями на остановках, один раз только вошла пара молодых людей. Парень опустил несколько монеток в железную коробочку между сидениями и оторвал два билета…
В ДК мы сидели с бабушкой во втором ряду. Народу собралось не очень много, дети с родителями. Грохнула музыка. Невидимый хор детских голосов запел – эх, хорошо в стране советской жить! Эх, хорошо в стране любимой быть! На сцену бодро выехали фанерные коровы, такие же плоские румяные доярки энергично дергали их за вымя. Следом грузовик, почему-то без водителя, довольные свиньи в кузове угорали от счастья. Фанерная пастораль обрела трехмерность, показались пашни, трактор с какой-то приблудой на прицепе, ряды баб в сарафанах с косами, снопа пшеницы, березки, молочные бидоны, ну и так далее.
Музыка оборвалась, наступила тьма. Голос ведущего трагическим голосом объявил о том, что нелегко ковалось счастье рабочего человека, были годы тревожные. В кольцах софитов появились живые актеры. Пьеса началась. Надо сказать, парни и девчонки старались. Я им поверила и даже вздрогнула от крика белого офицера. Он так лихо шваркнул стулом об пол, когда допрашивал какого-то оборванца, что зал ахнул. Наши были в буденовках, плохие в фуражках и портупеях. Оборванцев увели на расстрел, но красная армия всех сильней. В общем, все счастливы, снова детский хор – эх, хорошо в стране советской жить, и, наконец, занавес.
…Мы зашли в пирожковую. Бабуля купила мне какую-то пенистую, серо-коричневую жидкость в граненом стакане и симпатичный пухлый пирожок на блюдце. Жидкость, наверное, кофе с молоком, все вокруг пили его с удовольствием. Сидячих мест здесь не было, только высокие круглые столы. Я сидела на подоконнике и смотрела в окно. Хотя, в пирожковой было интереснее. Мужики за дальним столиком украдкой разливали портвейн по стаканам. Пьяная дама в детском пальто кривлялась, кого-то пародируя.
– И вот так он мне, блядь, и вот так!..
Ее противный смех напоминал скрип пенопласта.
Помню, мужика в подворотне, его осоловевший взгляд из-под кепки, он держался за стену, не мог сдвинуться с места. Много было пьяных вокруг, но все тихо, без шума, как будто, так и должно быть. На Литейном проспекте видела, как вдоль тротуара медленно шла лошадь, запряженная в телегу, в телеге сидел мужик, почему-то в ватнике и зимней шапке.
В булочной бабушка огромной вилкой на веревочке мяла батоны, вилку ждали другие люди. Над полками висело строгое объявление – «руками не трогать». Хлеб взяли без вилки, свежайший, сочился влагой. Жаль, что нельзя чувствовать запахи.