Дмитрий Лукьянов – Уроки любви к родине (страница 2)

Я вспомнил, как отец, провожая меня, рассказывал про свою дорогу в армию. Как кто-то неудачно захлебнулся в собственной блевотине, валяясь в таком же вагоне. Его совет был прост и мрачен: «Держись подальше от этой пьяни». Утром, когда я пошёл в тамбур-туалет, я понял, насколько он был прав. Пол был липким и вонючим.

Поезд нёс нас на юг к морю к Севастополю. Я смотрел в чёрное окно, где мелькали редкие огни, и думал о тех матросах-менялах, о сытом лице «покупателя», о пропавших пайках. Становилось ясно: та неизвестность, в которую мы ехали, была чётко устроена кем-то. И устроена так, чтобы мы были слабее, голоднее и податливее. Первый экзамен на выживание уже шёл. Мы его даже не заметили.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЛИКБЕЗ. Экипаж Севастополя

Утро застало нас уже в Крыму. Поезд шёл по просторным степям мелькали названия: Джанкой, Алушта, Симферополь. В Симферополе мы пересели на другой состав, который и привёз нас в Севастополь.

Там нас ждали военные УРАЛы. Мы погрузились в кузова, и вскоре грузовики, лязгая тормозами, въехали на территорию того самого «экипажа» – приёмника-распределителя.

Первое, чем я был шокирован, случилось сразу едва мы слезли с машин. Нас согнали в неорганизованную кучу, и к нам подбежал какой-то матросик. Не старослужащий, такой же несчастный, но уже сломленный. Лицо неопрятное, засаленная спецовка, глаза мутные, подбитые. Он метался между нами и молил, тыча дрожащими пальцами: «Ребята, ради бога, пожалуйста, дайте чуть-чуть анаши… ну, пожалуйста, дайте чуть-чуть анаши…» Кто-то протянул ему что-то, завёрнутое в бумажку. Он схватил свёрток и исчез, как призрак, растворившись между серыми стенами казарм. Это было моё первое знакомство с местными жителями. Не с людьми, с тенями.

Нас начали водить. Строили по фамилиям, делили на группы. Потом пришло время обыска. Это были не проверки, а нечто иное. Чужие, холодные и липкие руки лезли во все карманы, под пояс, ощупывали швы одежды, залезали под подкладку. В глазах тех, кто это делал, не было ни злобы, ни интереса, только усталая, механическая обязанность. Мы были для них не людьми, а грузом, который нужно проверить на предмет лишнего.

После обыска бритьё. Нас поставили в очередь перед несколькими табуретками. Брили матросы в такой же засаленной форме, с грязными руками будто они только что в угольной яме копались. Под ногтями чёрная грязь.

И вот ко мне подходит один из них, включает машинку. И не глядя на меня, сиплым, привычным голосом говорит: «Кто хочет нормально побриться десять рублей. Или как есть». Я не понял сразу. «Как есть»? Он посмотрел на меня пустыми глазами и провёл машинкой по виску, оставив широкую, рваную проплешину. Тупая машинка рвала волосы, а не срезала. Больно и унизительно. Рядом кто-то из парней, кабардинец, не выдержал и рявкнул: «Эй, ты, говно, прекрати! Что ты делаешь?» Офицер, стоявший в сторонке, посмотрел на эту сцену, всё понял, и демонстративно отвернулся, сделав вид, что проверяет документы. Это был второй урок страшнее первого: начальство всё видит. И всё разрешает.

Пока мы стояли, обритые налысо, с головами, покрытыми царапинами и синяками от тупых лезвий, я слушал разговоры старослужащих. От них я впервые услышал словосочетание, которое потом будет преследовать меня два года: «третий Китай». Один из них, показывая почерневшие зубы, усмехался, глядя на нас: «Попадёшь в Третий Китай, там тебя научат, как из сортира хлебать». Оказалось, в советские годы третий батальон их бригады состоял в основном из узбеков и других выходцев из Средней Азии. Служба с ними для славян была каторгой случались дикие издевательства, вплоть до того, что заставляли есть из «душек» фаянсовых унитазов. Отсюда и прозвище «китайцы», а батальон «третий Китай». К тысяча девятьсот девяносто второму году узбеков там почти не осталось, но название и слава прижились намертво. Оно висело в воздухе, как проклятие, как обещание самого страшного варианта судьбы.

Позже, когда нас загнали в большую комнату с голыми нарами, ко мне подошёл интеллигентный парень по фамилии Тхаитлов. Я знал его отца он преподавал в техникуме. Парень был белый как полотно, руки дрожали. «Меня должны были в шифровальщики, шептал он отчаянно, глядя в пол. – Отец договорился деньги перевели… В нальчикском военкомате сказали – всё чисто. А здесь…» Он махнул рукой в сторону офицерской канцелярии. «Здесь или не дошло, или уже не те люди. Всё пропало». В его глазах была не просто обида, там была настоящая паника человека, который заплатил за страховой полис, а ему подсунули пустую бумажку. Он купил себе лёгкую службу, а купил лишь иллюзию. И когда иллюзия лопнула, за неё некому было предъявить счёт. Тхаитлов был живым доказательством того, как работает система: она пожирает даже тех, кто пытается её обойти.

Именно тогда, в этой комнате, я вспомнил про деньги. Перед отъездом мать зашила мне их не в вещмешок, а в специально пришитый скрытый карман в моих домашних трусах. «Там не найдут» шепнула она тогда. И пока вокруг меня галдели и делились, я под прикрытием общего хаоса сунул пальцы за резинку, вытащил смятые, тёплые от тела купюры и быстро, рывком переложил их во внутренний, застёгивающийся карман своей новой, казённой камуфляжной куртки. Секундное дело. Казалось, я их спас. Перевёл из одного государства в другое, более надёжное. Эти деньги были последней ниткой, связывающей с миром, где решения имели смысл, а слова «там не найдут» ещё не были насмешкой. Иллюзия этой безопасности продержалась недолго.

Ночью нас подняли, построили в холодном коридоре. Вышел мужчина лет тридцати в тельняшке и моряцких брюках, с пустым, как у дохлой рыбы, взглядом. «Ну что, ребята, давайте деньги, заговорил он без предисловий. – Вы всё равно с ними расстанетесь. Вас в город никто не выпустит, они вам только обузой. Собираем на общие нужды». Он пытался запугивать, оперировать какими-то понятиями, которые нам были неизвестны. Но мы, оглушённые, уже почти не боялись. Кто-то из задних рядов хрипло бросил: «Ты мне тут свою неизвестность не втирай! Ты свою кашу схавал, а я свою ещё нет». Тот лишь пожал плечами, поняв, что с этой партией грубый наскок не пройдёт. Он подошёл ко мне, тыкнул пальцем в грудь: «А ты, высокий… спортом занимался?» Я покачал головой. «Ну вот. А рост есть. Попадёшь в морскую пехоту. И там тебе… он сделал многозначительную паузу, …там тебе будет очень интересно». Он ушёл, не получив почти ничего. Но его визит выполнил другую роль. Он расставил все точки над i. Здесь не было никаких «общих нужд». Здесь был открытый, циничный грабёж на самом пороге. И сопротивление ему было не геройством, а лишь отсрочкой. Потому что система была гибкой. Сегодня она требовала деньги. Завтра она могла потребовать что угодно ещё.

Я лёг на жёсткий матрас, пропахший чужим потом, и смотрел в темноту. В голове стучали слова: анаша… десять рублей… третий Китай… шифровальщики… морская пехота… А под моей рукой, через ткань куртки, я чувствовал лёгкий, почти неосязаемый бугорок во внутреннем кармане. Последний кусочек дома. Последняя валюта старой жизни. Это был не сон. Это был пазл новой реальности, который только что высыпали мне перед ногами. И теперь мне предстояло его собирать. Не зная картинки.

На следующий день началась вторая часть нашей обработки. Если вчера нас ломали морально и грабили, то сегодня с нами работали как со скотом, которого готовят к отправке.

Сначала была барокамера. Нас загнали в металлическую капсулу, похожую на цистерну, и стали закачивать воздух. Давление нарастало давило на уши, на глаза, сжимало грудную клетку. Вместе с нами внутри сидел офицер. Он специально бил молотком по корпусу один удар: добавить давление, два удара: сбрасывать. После этого нас сразу осматривали, заглядывали в уши, спрашивали о самочувствии, делали пометки в карточках. Проверка на пригодность к службе на подлодках. Весь процесс был безмолвным, быстрым и безразличным. Ты – образец. Прошёл проверку – годишься. Нет – будешь годен для чего-то другого. Никаких эмоций.

Потом нас повели фотографировать. Это тоже был конвейер. Занимались этим сами матросы, видно было, что служба у них – не бей лежачего. Нас по одному подзывали к стене, набрасывали на плечи засаленную, вонючую тельняшку, на голову – такую же грязную бескозырку, которая, казалось, побывала на тысячах таких же, как мы. «Смотри сюда. Не двигайся». Вспышка. Всё. Фотографию потом, как объяснили, отправляли родителям как «первую весточку с места службы». Я представил, как мама с отцом будут разглядывать этот чёрно-белый снимок, на котором будет видно лишь бритую голову и пустой, испуганный взгляд чужого парня. Они даже не сразу меня узнают, напишут потом. В этом был особый, изощрённый цинизм: из места, где с тебя уже содрали кожу, ты посылаешь домой открытку.

После фотографии был допрос. Вернее, его видимость. Сидел офицер за столом, задавал формальные вопросы: кто родители, где учился, каким спортом занимался. А рядом юлили те самые невзрачные матросики-шестёрки и шептали нам на ухо, пока офицер делал вид, что не замечает: «Слушай, браток, я тебе сейчас в карточку что надо напишу… Если хочешь не в пехоту, есть чем поделиться? Хоть продукты, хоть деньжата…» Они выбивали себе пайку, свою мзду с общего беспредела. У меня с земляком в вещмешках было только сало. Мы так и сказали. У матросика загорелись глаза: «Кто ж сало не ест? Давайте!» Мы отдали. Он что-то торжественно накарябал в наших бумагах. Позже мы поняли, ничего он не решал. Он был просто мелким паразитом на теле большой системы, который имитировал бурную деятельность, чтобы выпросить еду.