Дмитрий Лукьянов – Уроки любви к родине (страница 1)
Дмитрий Лукьянов
Уроки любви к родине
Опыт солдата осени тысяча девятьсот девяносто второго года. Для тех, кто не был. Для тех, кто помнит.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Всё началось с телефонного разговора обычного, бытового о делах семейных. Говорили с двоюродным братом Женей. Разговор зашёл о будущем наших сыновей и, конечно, о предстоящей им службе в армии.
И тут с той лёгкой, непоколебимой уверенностью, с какой иногда произносят самые абсурдные вещи, Женя заявил: «Ну, твой-то уж точно будет служить по-человечески. Ты ж ему всё устроишь. Деньги сейчас всё решают. Место хорошее найдёшь, чтоб не помучился. Ты же знаешь, как это делается сам-то через это прошёл проплатил и отсиделся в тепле».
Он говорил это не со зла. Он был абсолютно уверен в своей правоте. В его картине мира так и было: у меня всё в порядке значит, и служба моя когда-то была «правильной» то есть купленной. И теперь по умолчанию я готовлю для своего сына такую же «безболезненную» схему. Он даже не сомневался для него это была аксиома.
Я попытался что-то возразить: «Да нет, Жень ты не понимаешь там всё было не так…» Но он лишь снисходительно хмыкнул: «Да ладно тебе, не скромничай. Кто ж теперь без денег служит?»
В этот момент я понял что мы говорим на разных языках. Что между нами пропасть. Его уверенность была столь искренней, что любое опровержение выглядело бы ложной скромностью. Я замолчал. Сказал «ладно, будь здоров» и положил трубку.
Но тишина после того разговора была оглушительной. Внутри всё кричало. Его слова «проплатил и отсиделся» висели в воздухе как приговор. Не мне лично, а памяти. Памяти о том парне, который осенью девяносто второго шёл на призывной пункт. О голоде, холоде, страхе и унижениях. Об осколке под ребром. О годах, вычеркнутых из жизни и оплаченных не деньгами, а кусками собственной юности, достоинства и веры.
Женя был неправ. Он был в плену циничного мифа. Но его заблуждение стало тем самым спусковым крючком. Я понял, что если не найду способа рассказать, то эта удобная ложь о том, что всё можно купить, а трудности удел неудачников победит. Она победит правду о том, через что прошли миллионы. Она победит память.
Я сел писать не для того, чтобы что-то доказать Жене. Его уверенность, возможно, уже не сломать. Я сел писать для тех, кто не знает. Для своего сына, чтобы он никогда не думал, что его отец «отсиживался». Для тех, кто служил честно и тяжело, чья служба не была товаром. И для самого себя, чтобы наконец связать воедино того испуганного новобранца и человека, в которого он превратился.
Эти воспоминания расплата за то телефонное молчание. Это мой долгий, подробный и честный ответ на то самое: «Ты же знаешь, как это делается».
Знаю, Женя. Но не так, как ты думаешь. Совсем не так.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПРОВОДЫ. Осень тысяча девятьсот девяносто второго года
К лету тысяча девятьсот девяносто второго года мне было восемнадцать с половиной. Моим первым взрослым опытом стала работа на заводе «Севкавэлектроприбор» в Нальчике. Устроился шлифовщиком. Цех гудел воздух был пропитан запахом машинного масла и металлической пыли, которая забивалась под ногти и оседала на ресницах. Я учился чувствовать металл. Работа была тяжёлой, монотонной, но честной. Знал за что получаю каждый рубль. Казалось, жизнь потихоньку налаживается, появляется своя колея.
Отработал я там всего два месяца. Только начал привыкать к станку, к бригаде, к ощущению, что я уже не просто парень, а рабочий человек. И вот в конце лета, придя домой усталый и пропахший цехом, я нашёл в почтовом ящике повестку из военкомата.
Простой белый листок казённая печать и несколько строк, которые в одно мгновение перечеркнули все мои недавние планы. Никаких объяснений, никаких «почему», только дата и время, когда нужно явиться. Так закончилась моя короткая жизнь шлифовщика.
Тот день, когда нужно было ехать, был туманным осенним днём, это был октябрь тысяча девятьсот девяносто второго года. Воздух вонял сыростью и гниющими листьями. Я прибыл в военкомат с вещмешком, где собралось около пятидесяти таких же, готовых к отъезду. Все суетились, галдели. Запах пота, табака и дешёвого одеколона висел плотной пеленой.
Стоя среди толпы, я вдруг увидел друга семьи моих родителей дядю Вову Башкирова. Из-за решётчатой двери он сказал мне: «Привет, как дела?» и, улыбаясь, добавил: «Вы попали в морскую пехоту». Мне это тогда ни о чём не говорило. Голос его был хриплым, а на пальцах жёлтые пятна от никотина.
Нужно понимать: призыв в армию в тот момент означал для меня нечто вроде неотвратимого стихийного бедствия, от которого никуда не денешься. Чувство было как перед операцией без наркоза. Туман за окном, чужие лица вокруг, безразличный голос дяди Вовы всё это складывалось в одну тяжёлую, непроглядную массу неизвестности.
Мой отец, провожая меня, дал один совет: «Не бери туда хороших вещей». Но я по молодости и глупости артачился как это так выглядеть как бомж? На самом деле он был прав я узнал это очень скоро. Но тогда, в ту октябрьскую сырость, мне ещё казалось, что я могу что-то контролировать. Хотя на самом деле контроль был потерян в тот самый миг, когда моя рука вынула из ящика тот белый листок.
Мы прошатались там ещё около получаса, после чего объявили погрузку в два автобуса. Автобус на удивление был забит какими-то картонными коробками. Из некоторых рваных коробок было видно, что там находится тушёнка, сгущёнка. То есть это были выделенные для нас новобранцев пайки, которыми мы должны были кормиться в дороге.
Двери автобуса захлопнулись. Мотор взревел. Я в последний раз посмотрел в запотевшее стекло на удаляющийся двор военкомата, на родной город, который теперь растворялся в сером тумане.
Путь начался.
Автобус трясся по разбитой дороге. Коробки с тушёнкой подпрыгивали на ухабах. Мы молчали, глядя в окна, за которыми плыл тот же бесконечный, сырой туман. Это была дорога в никуда и каждый понимал это по-своему.
К вечеру мы приехали в Минводы. Место находилось где-то возле аэропорта большая ровная травянистая площадка, на которой стояли две армейские палатки. Октябрь никаких печек. Нас высадили и указали, где ночевать.
Внутри палатки земля была холодной и влажной. Все замёрзли как собаки. И, понимая это, начали греться тем, что у кого было спиртным. От кожи и дыхания шёл пар. Какое-то всеобщее уныние постепенно переросло в пьяное воодушевление друг друга поздравляли с началом некой новой, неизвестной жизни.
Именно там, среди этой толпы, я впервые заметил их. Двое матросов в бескозырках. Они держались особняком, были немногословны и казались даже напуганными. Цель их была непонятна. Только позже до меня дошло: они были дополнительными «глазами и ушами» для офицера-«покупателя», который должен был везти нас дальше. Их работа была шнырять среди нас неокрепших и вешать словесную лапшу на уши.
Они подходили к парням, шептались, предлагали «выгодно» обменять доллары или навязывали услуги «протекции» за оплату. Говорили могут поспособствовать удачному распределению. Но выглядели при этом жалко замызганные с пустыми глазами.
На них скоро начали коситься. В их адрес полетели первые хриплые фразы: «Ты ушастый деньги на зубы копишь?» Дабы их разговорить, их хорошенько напоили той же водкой, что грела всех. Они обмякли, но болтать о деле не стали. В итоге над ними просто посмеялись. Они обблевали в палатке всё, что могли, спальники, вещмешки и потом куда-то исчезли. Вонь стояла невыносимая.
Утром с тяжёлой головой и кислым ртом мы ждали погрузки в поезд. И тут появился Он сам «покупатель». Офицер из города Севастополя. Лицо у него было гладкое, сытое с хорошо выбритыми щеками. Он собрал нас и рассказал, как чудесно в армии, как офицеры заботятся о матросах, чтобы они не голодали, как там всё прекрасно и унывать вообще не стоит.
Его слова повисли в холодном воздухе гротескной ложью. Потому что мы уже знали правду о «заботе». Нас кормили в дороге? Да. Но те самые коробки с тушёнкой и сгущёнкой, что были в автобусе, так и не доехали до нас. На первой же остановке ещё до Минвод всю эту провизию выгрузили и куда-то увезли в квартиру какому-то военному, как шептались по углам. Наш продуктовый обоз попросту разворовали. Уже тогда, в первую ночь, в желудке сосало не только от нервов, но и от голода. Это был первый урок: здесь твоё не твоё. Здесь заберут даже то, что дали.
Под стук колёс и похмельный гул нас погрузили в отдельный вагон. Естественно ни проводники, ни милиция сюда не заглядывали. Внутри пахло потом, перегаром и старым деревом. Пьянка продолжилась с новой силой. Кто-то откинулся на стенку, кто-то забрался на верхнюю полку. Ночью, конечно, никакого сна не было.
В разгар этого гвалта ко мне подсел какой-то парень балкарец. По глазам было видно, что он в диком напряжении. Он пытался со мной выпить, говорил по-русски с сильным акцентом, пытался дружиться. «Мы земляки, хрипел он, должны быть вместе, держаться. Если у тебя проблема я за тебя заступлюсь. Если у меня ты за меня». Потом он так же внезапно исчез, растворившись в пьяной темноте вагона. Его слова тогда показались мне важными, клятвой. Я ещё не знал, что в этой новой жизни слова ничего не стоят, а землячества разбиваются о простую жажду выжить.