Дмитрий Лукин – Из жизни Димы Карандеева (страница 8)
Вадик с удовольствием кивнул головой.
Лина и Вадик полетели к Лине домой.
Лина жила в небольшом уютном домике с мезонином на крыше многоэтажной элитной новостройки в «Алых парусах».
– Человек должен быть разносторонне развит, – продолжила поучать Вадика Лина. – В нем все должно быть гармонично. Что за женщина, которая, например, не умеет готовить? Я вот вдобавок к неземной красоте еще и кухарка, что называется, от Бога.
И хоть Лина и была «кухаркой от Бога», на обед Вадику в тот день достался кусок белого хлеба, который он, впрочем, съел с большим удовольствием, так как сильно проголодался. И немудрено, ведь Лина заставила его пропылесосить в своем домике полы, вымыть окна, выбить на крыше ковры пластиковой выбивалкой и, обвязавшись цветным передником, стоять у плиты, размешивая хну «до состояния сметаны». А когда он забивал в стенку гвоздь, чтобы повесить на него большой Линин портрет, то нечаянно больно ударил себе по пальцу молотком и вскрикнул. Было впечатление, что на лице Лины отразилось неимоверное нравственное страдание.
– Терпи, казак, – сказала она. – Мужчина должен уметь все делать своими руками. Мой шестой экс-муж, бедняжка, когда я обучала его евроремонту, отхватил себе электропилой четыре пальца, но таки сделался настоящим Данилой-мастером, и в итоге получилась большая экономия на рабочих. Даже жалко было потом с ним разводиться.
Шли годы. Вадик и Лина продолжали общаться. Мальчик вырос во взрослого мужчину и, по желанию Лины, сделался серьезным бизнесменом. Он занимался строительством, и на крыше каждого здания, что строила его компания, он неизменно повелевал воздвигать в честь Лины по небольшому домику с мезонином. На Вадима Алексеевича было совершено три неудачных покушения, потом его посадили в тюрьму, описали имущество, а когда он вышел на свободу, то ему предстояло расплачиваться с миллионными долгами.
– Это пустяки, дело житейское, – сказала ему Лина. – Главное, никогда не падать духом и всегда говорить: «Во всем в своей жизни виноват только я сам!» Мой девятый экс-муж, политик, после покушения, с восемью пулями в груди, оказался в состоянии клинической смерти и увидел туннель с сиянием в конце. Перед глазами пронеслась вся жизнь, он почувствовал невероятное добро, исходящее от сияния, и услышал вкрадчивый голос, который произнес: «А правильно ли ты жил на земле? Достаточно ли комфортно чувствовала себя с тобой рядом самая красивая и умная женщина на свете? Не давал ли ты ей слишком мало денег и не обделял ли комплиментами и заботой? Возвращайся на землю и впредь веди себя с ней по справедливости!» И как он ни пытался после этого, выздоровев, прыгать с балкона девятого этажа, наглатываться таблеток и бросаться под поезд, в итоге ему все равно пришлось смириться.
Семинар
Семинар в литературном институте – штука интересная и достойная всеобщего внимания. Проходит он не только как маленькое театральное действо, но и как что-то, что в силах перевернуть мир…
Итак, на часах без пятнадцати пять. Небольшая аудитория на первом этаже. На стенах – цвет мировой и советской литературы, а также заслуженные преподаватели: Долматовский, Кассиль, Левитанский. Пока в русской литературе есть такие персоналии, русская литература жива.
В аудиторию медленно начинают стекаться гении. Они появляются как сплоченными «могучими кучками», так и по одному. Самый распространенный наряд гения – ветровка. Ей-богу, я бы присвоил ей название писательской. В этих ветровках «засветились» все мало-мальски известные писатели советского периода, часто предпочитает ее и современная пишущая молодежь. Почему? В ней толстовская простота, близость к народу, и еще… она сделана из какой-то самой по себе задумчивой ткани.
Вот в дверях появляется первый человек в ветровке. Он немного сутул. Это нормально для писателя. Он сильно ТАМ, но все же немножко и ЗДЕСЬ. Голова его в беспорядочных кудрях (моду ввел Пушкин, но актуальна она и сейчас). В руках у задумчивого сутулого человека папочка или пакетик, а в нем – блокнотик для мыслей. Ведь осенить может всюду…
Человек может ни с кем не поздороваться, но никто на него не обидится – служение музам не терпит суеты.
Появляются девушки и взрослые женщины. Писательницы, поэтессы. Немного эгоистичны, обидчивы, но бывает, талантливы. Рассаживаются, каждая в своем мирке, на представителя мирка другого может и плюнуть.
Следующие персонажи семинара – гении Дали-Набоковского, окончательно самовлюбленного типа. «Вещи в себе» (Кант бы за них порадовался), не терпят критики. С чем-то могут временно и согласиться, но в основном критика проходит мимо их ушей, они равнодушно позволяют окружающим побрёхивать на их произведения, не особо обижаясь на «бездарей», то есть всех окружающих.
Следующий типаж – люди, рассуждающие с видом истины в последней инстанции с привлечением библейских аргументов…
Но, наверное, хватит описывать типажи до начала действия, пусть все проявят себя во время представления!
Заходит Его Величество Мастер – человек, который выпивал еще с Есениным, ругался с Пастернаком и поправлял ошибки у Паустовского.
Аудитория встает и садится.
– Ну-с, ребята, кого будем сегодня обсуждать? – спрашивает Мастер.
Все напряженно молчат. Немного трусят. Наконец, поднимается рука одного из гениев.
– У меня тут с собой один эротический рассказ, – робко говорит он.
– Что ж, хорошо, – говорит Мастер, – просим зачитать.
Гений встает с места, уже покраснел. Подходит к трибуне. Смотрит в лист, смотрит в окно. Смотрит в окно, смотрит в лист… Читает, сбиваясь. Места пикантные старается прочесть быстрее. Чтобы самому не застесняться своей стеснительности. «А вдруг подумают, что это все было со мной на самом деле? – стучится в голову. – А вдруг узнают во мне героя-развратника?»
Наконец, рассказ дочитан.
– Спасибо, – говорит Мастер. – Ну что ж, начнем обсуждение. Кто желает высказаться? Кому слово?
Все молчат. Автор уже понимает – сделал глупость, что не только прочел свой рассказ в аудитории, но и вообще взялся за него. Что вообще когда-то пришла ему мысль начитаться «Темных аллей» Бунина и попробовать писать.
Наконец, первый голос из зала:
– Можно мне? – слово берет полноватая девушка-гений, пишущая социальную прозу.
Все взгляды обращаются к ней. Обсуждаемый готов залезть под парту, лишь бы ему не сказали плохих слов, но…
– Ну… Я вообще хочу сказать, – начинает «социальная проза», – что все прозвучавшее несколько пошловато.
Тишина. Все молча согласились, понимает автор.
– … Особенно сцена в поле. И позвольте мне заметить такой нюанс… Вы написали «стоячая грудь»…
Легкая улыбка на лице обсуждаемого-жертвы.
– Так писал даже Бунин, «Темные аллеи», страница первая, второй абзац снизу.
Лица присутствующих оборачиваются к нему. Он понимает, что набрал бал. Девушка-социальная проза, может, такого и не читала.
– Потом дальше… – продолжает она. – Я не верю, что она ему отдалась… Образ мужчины подан скучно и публицистично. Такому мужчине не хочется отдаваться. Потом, сам образ автора в рассказе… – это тряпка. Он все время чего-то боится. Он какой-то странный.
– Ну, там же сказано, что в детстве он много болел, – делает комментарий писатель с первый парты с несколько эстетскими манерами.
– Да, болел, – говорит женщина со второй парты, – но как он делает это с ней в поле, я не вижу этого…
– Я тоже не вижу, – говорит гений с четвертой парты с краю, пришедший не в ветровке и потому, по сути, не имеющий права считаться гением.
– Вы не видите, а я вижу, – говорит девушка с последней парты с длинными белыми волосами и ресницами, – особенно жизненно показано, как в этот момент она подумала о муже. По-моему, в «Анне Карениной»…
– Погодите, не все сразу, – говорит Мастер и обращается к стоящему на трибуне автору, – мне почему-то кажется, что вы не видите своей героини. Пушкин видел свою Татьяну как живую, а у вас в течение рассказа у нее то пухлые, то тонкие руки.
Автор напрягся, но хочет держать слово.
– Вы понимаете, этим я имел в виду воплощение женщины во всех возможных ипостасях. Она разная. Здесь она ему женщина, мать, сестра, подруга… Понимаете?
Мастер задумывается.
– Ну что ж, – наконец говорит Мастер, – это интересная мысль…
– …старший брат, – не обращая внимания ни на кого, продолжает перечислять автор, – двоюродный дядя…
– Знаете, – говорит брюнетка с первой парты, – мне кажется, что М. в образе автора здесь изобразил себя.
«Узнали! Узнали, сволочи! Что же теперь делать? Куда деваться?!» – начинает лихорадочно думать автор.
– И еще, – продолжает она, – здесь есть такое место, которое, мне кажется, очень удалось.
Автор сразу делается окрыленным. Взгляд его прикован к брюнетке. «Говори же, говори! А ведь не такая уж ты и дура и бездарность».
– Мне кажется, что вот здесь очень хорошо сказано… – она вглядывается в свою распечатку рассказа. – Вот: «У Любы был очень зоркий глаз, она всегда могла вовремя различить, что мужчина из себя представляет». Мне кажется, что это так хорошо и жизненно сказано, ведь так порой трудно различить, какой мужчина – мужчина, а какой нет, что ли, не настоящий…
– Импотент, что ли? – тихо спрашивает у ораторши сосед слева, но она не замечает его вопроса.