Дмитрий Лоом – Я влюбился в ии (страница 2)

Факт: никто не ждёт его дома, никто не спросит «как прошёл день», никто не положит голову на плечо, когда он смотрит кино. Руслан посмотрел на диван. На диване лежал плед, который мама связала ему лет десять назад Мама звонила раз в месяц, спрашивала, как дела, и Руслан врал, что всё хорошо.

Работа отнимала всё. Не потому, что Руслан любил её – нет. Просто, когда ты работаешь, у тебя нет времени думать. Ты рисуешь чужие улыбки, правишь чужие счастливые лица, вписываешь в макеты чужие идеальные семьи, и голова занята.

А когда работа заканчивается – остаёшься ты. Руслан не помнил, когда в последний раз делал что-то для себя. Не для заказчика, не для отчёта, не для галочки. Для себя. Он любил рисовать. Когда-то давно, в институте, он рисовал для души – странные города, несуществующих зверей, портреты людей, которых никогда не видел. Преподаватели говорили: «У тебя талант, Руслан, но ты слишком замкнут, показывай работы чаще». Он не показывал. А потом и рисовать перестал. Теперь рисование было работой. Чужие лица, чужие счастья, чужие деньги. Где в этой схеме я? Ответа не было. Может быть, я должен быть один?

Эта мысль приходила часто. Руслан даже привык к ней, как привыкают к зубной боли, которая не проходит, но с ней можно жить.

Может быть, правы те, кто говорит, что люди делятся на два типа – на тех, кто создан для пары, и тех, кто создан для себя?

Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Не слишком красивые, не слишком сильные. Руки, которые рисовали чужие улыбки. Руки, которые никто не держал.

Может, я просто не умею быть с кем-то?

Он вспомнил последние отношения. Пять лет назад. Настей. Она была хорошей – доброй, весёлой, любила шутить. Они прожили вместе полгода, и Руслан думал, что всё наконец-то наладилось. А потом она ушла.

– Ты всё время молчишь, Руслан, – сказала она на прощание. – Я прихожу домой, рассказываю тебе о своём дне, а ты смотришь в стену. Ты здесь, но тебя нет. Я не могу быть с тем, кого нет.

Она плакала. Руслан не плакал. Он просто кивал, потому что не знал, что сказать. Она была права. Может, я действительно здесь, но меня нет? Может быть, это не так плохо – быть одному? Руслан встал, подошёл к окну, отдёрнул штору.

Город сиял. Тысячи огней, тысячи окон, тысячи людей. В каждом окне – своя жизнь. Кто-то ужинает, кто-то ссорится, кто-то занимается любовью, кто-то плачет. А он стоит и смотрит.

В этом было что-то… спокойное. Никто не требует внимания, не задаёт вопросов, не ждёт ответов. Можно просто стоять и смотреть. Дышать. Молчать.

– Может быть, это не так плохо, – сказал он вслух.

Но внутри что-то царапнуло. Тоненько, как иголкой по стеклу. Врёшь. Влюбиться – это роскошь. Руслан вернулся за стол и уставился в одну точку.

Он считал. Зарплата – нормальная, даже хорошая по меркам города. Но счета, но подписки, но кредит за этот дурацкий телевизор, который он смотрит раз в месяц.

Цветы. Он проходил мимо цветочного магазина сегодня вечером. В витрине стояли розы – красные, с длинными стеблями, в красивой упаковке. Ценник он разглядел случайно и чуть не споткнулся.

Он представил, как приходит на свидание с тремя розами. Девушка смотрит на цветы, потом переводит взгляд на него, и в глазах у неё вопрос: «И это всё, на что ты способен? "А если серьёзно? Если ухаживать, если водить в кафе, если дарить подарки? Если строить отношения по-настоящему?

Арифметика была простой и жестокой. Обычный ужин в приличном месте – половина недельного бюджета. Кино с покорном – ещё четверть. Такси, чтобы проводить девушку домой – и вот уже месяц пролетел, а ты даже не заметил, как остался без денег. Любовь – это роскошь. Для тех, у кого есть лишнее.

А у Руслана лишнего не было. Ни денег, ни времени, ни сил. Была только работа, квартира и тишина. Не хватает воды.

Он вспомнил новости, которые крутили сегодня в обед. Засуха. Пересыхание рек. Очередной кризис с питьевой водой. Правительство вводило нормирование. Корпорации поднимали цены. Бутилированная вода теперь стоила как бензин.

Руслан посмотрел на стакан с водой, стоящий на столе. Полстакана, ещё с утра. Он пил её маленькими глотками, растягивая удовольствие. Цветы вянут без воды. Люди тоже. Может быть, поэтому никто не хочет любить? Потому что на любовь нужны ресурсы, а ресурсов нет. Есть только выживание. Только работа. Только сон. Он допил воду. Поставил стакан в раковину. Часы на стене показывали половину двенадцатого. Завтра на работу. Опять рисовать чужие улыбки. Опять править макеты. Опять слушать Марка, который будет спрашивать, почему он такой задумчивый. Руслан лёг на диван, накрылся пледом. Пахло пылью и чем-то давним, домашним, забытым. Он закрыл глаза. – Я один, – сказал он в темноту. – И, наверное, это правильно. Темнота молчала. С ней хотя бы не надо было разговаривать.

Но перед тем, как провалиться в сон, он вдруг вспомнил.

Умная колонока. Тот самый, с голубым светом. Он так и остался лежать в коробке на работе. Руслан не взял его домой. Не захотел.

А может, испугался? Мысль была быстрой и колючей, как укус комара. Руслан отогнал её и уснул. Ему ничего не снилось. Впервые за долгое время.

ГЛАВА 3. Бета-версия счастья

Утро началось с того, что кофе закончился.

Руслан открыл банку, заглянул внутрь, понюхал пустоту и вздохнул. Растворимый – не велика потеря, но начало дня, когда ты не выспался, а ещё и кофе нет, – это плохая примета. Кофе был его маленьким ритуалом, единственной надеждой на то, что день может сложиться хоть немного лучше. Без кофе эта надежда исчезала, испарялась, как утренний туман над раскалённым асфальтом.

Он пошарил по полкам. Нашёл пачку каши быстрого приготовления. Дешёвой, ярко-розовой, с картинкой улыбающихся ягод на упаковке. ««Клубничная»», —гласила надпись. Руслан усмехнулся. Клубника в этом пакете не ночевала.

Он насыпал содержимое в миску, залил кипятком. Поварешкой размешал – и уставился на то, что получилось.

Жидкость была бледно-розовой, неестественной, как пластмассовая игрушка. От неё пахло химией и чем-то приторно-сладким, отчего желудок сразу сжался. Руслан попробовал. На вкус это оказалось ещё хуже, чем на вид – липкая, склизкая жижа, которая обволакивала язык и оставляла после себя привкус дешёвого сиропа и горечи. Химозная клубника, замешанная на крахмале и консервантах.

Он жевал, давился, пытался убедить себя, что это еда. Но организм отказывался принимать эту гадость. После третьей ложки Руслан отодвинул миску.

– Твою мать, – сказал он вслух пустой кухне.

Встал, выкинул содержимое в мусорное ведро. Миска с противным хлюпаньем отправилась в раковину.

За окном было серо. То самое утро, когда не хочется ничего – ни есть, ни пить, ни жить. Каша оказалась такой же противной, как и всё это утро. Как и вся его жизнь в этом городе, в этой квартире, в этом бесконечном повторе дней.

Руслан ополоснул кружку, налил обычной воды из-под крана. Вода пахла хлоркой и железом. Он сделал глоток, поморщился, но допил. В конце концов, вода – это вода. Выбора не было.

Он посмотрел на пустую пачку из-под каши. Яркая, кричащая упаковка обещала счастье за три минуты. «Быстрый завтрак – отличное настроение на весь день!» – врала она. Настроения не было. Была только пустота и липкий химический привкус во рту.

– Собственно, как и утро, – пробормотал Руслан, натягивая куртку.

Он вышел в коридор, хлопнул дверью. Лифт поехал вниз, увозя его в очередной серый день, где не было ни кофе, ни надежды, ни её голоса. Пока не было.

Город встречал серым небом. Настоящим, не корпоративным – просто пасмурным, тяжёлым, как мокрая вата. Руслан шёл по набережной, смотрел на воду, которая тоже была серой, и думал о том, что вода пахнет тиной и городом.

В кофейне у офиса он купил стакан американо. Взял без сахара, потому что сахар тоже подорожал. Сделал глоток – обжигающе, горько, хорошо.

В лифте поднимался с двумя девушками из бухгалтерии.

Лифт был старый, дребезжащий, с зеркальными панелями, в которых отражались усталые лица. Руслан стоял в углу, прислонившись спиной к холодной металлической стенке, и смотрел на своё отражение. Под глазами залегли тени, щетина небрита, волосы торчат в разные стороны – картинка не для журнала. Девушки его не замечали. Они были погружены в свой мир, в свои секреты, в свои проблемы.

Пахло в лифте духами – приторными, сладкими, какими-то «цветочно-фруктовыми», от которых у Руслана всегда начинала болеть голова. Запах смешивался с запахом старого пластика и дешёвого освежителя, которым кто-то пытался заглушить запах многолетней грязи. Получалось ещё хуже.

Девушки щебетали, перебивая друг друга. Руслан не вслушивался, слова долетали до него обрывками, как через вату. Краем уха поймал:

– Он написал такое… прям до слёз, представляешь?

– А ты что?

– А я ничего, думаю, подожду, может, само рассосётся.

– Дура, надо отвечать, а то подумает, что ты не заинтересована.

– Да ну его, раз так долго молчал…

Руслан смотрел в одну точку на зеркальной панели и думал о том, что этот разговор мог бы происходить в любом другом лифте, в любом другом городе, с любыми другими девушками. О чём они говорят? О парне, который написал «такое». О том, отвечать или не отвечать. О том, что «само рассосётся». Мелочи, из которых состоит жизнь обычных людей. Людей, у которых есть кто-то, кому можно писать. Людей, которые не просыпаются в пустой квартире и не завтракают химической жижей.