Дмитрий Лим – Проклятый Врач. Том II (страница 8)
Деградация нейронных связей. Сознание бы стёрлось, превратившись в кашу. Он бы сошёл с ума. Сначала лёгкие провалы в памяти. Потом паранойя. Потом — полная овощная неподвижность с лицом голливудской звезды. Красивая пустая оболочка.
Но самое страшное было не это. Система выдала ещё одну строку. Короткую. Холодную. Как приговор судьи:
Я уставился на эти слова. Переработанные носители. Низший класс.
Это же люди. Те самые бездомные, бродяги, которых мы находили в подворотнях. Те, чьи тела мутировали, превращаясь в чудовищ от контакта с проклятиями. Кто‑то собирал их. Убивал. Перемалывал их плоть, их кости, их аномальную энергию — и делал из этого импланты для элиты. Бизнес на проклятиях. Бизнес на людях. Каннибализм под соусом эстетической медицины.
Меня замутило. Не от запаха или вида, а от осознания масштабов. Система рушится, говорил Морозов. Да, система рушится. Но кто‑то уже построил на обломках этой системы новый бизнес. Кто‑то продаёт мясорубку под видом клиники красоты. И этот кто‑то сидит не в мрачном подвале с жертвенным алтарём. Он сидит в офисе, подписывает контракты на поставку оборудования и платит налоги.
Я вытащил пластину из‑под микроскопа, положил на стол. Достал скальпель. Нужно было проверить твёрдость. Нажал лезвием на чёрный пористый металл.
Лезвие скользнуло. Слишком легко. Металл был… тёплым. Он реагировал на моё прикосновение. И не просто реагировал.
Система взвыла, голос в голове зазвучал, как сирена тревоги:
Пластина на столе начала вибрировать. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Она дрожала, как мобильный телефон, по которому звонит маньяк. Звук нарастал. Тонкий, свистящий писк, от которого заныли зубы.
— Твою мать, — я отдёрнул руки.
Пластина лопнула. Резко, со звуком лопнувшей струны. Осколки разлетелись по столу, как брызги от выстрела. Но один из них… один не просто отлетел.
Это был не осколок. Это был шип. Микроскопический, чёрный, блестящий, как капля чернил. Он вылетел из лопнувшей пластины с такой скоростью, что я даже не успел моргнуть. Как пуля. Как жало змеи.
Я услышал тихий всхлип.
Обернулся.
Дверь в лабораторию была приоткрыта. На пороге стояла Лиза. Моя железная Лиза. Она, видимо, всё‑таки пошла за мной. В руке она держала шприц с обезболивающим — пришла помочь, пришла спасать мою упрямую задницу.
Она стояла, замерев, и её глаза — широко раскрытые, серые, полные непонимания — смотрели мимо меня. На её шее, прямо над ключицей, торчал крошечный чёрный шип. Капля крови выступила вокруг него, яркая, алая, неестественно красивая на бледной коже.
— Саша… — её голос дрогнул. Пальцы разжались, шприц со стуком упал на кафель. — Саша, мне… мне больно.
И она рухнула. Как подкошенная. Без звука, без крика. Просто отключилась, ударившись затылком о косяк.
Я рванулся к ней. Ноги? К чёрту ноги! Я забыл о параличе, забыл о налоге в два месяца за шаг. Я просто бросил кресло и упал на пол, ползя к ней на руках, как раненый краб.
— Лиза! Лиза!
Я дотянулся до неё. Перевернул на спину. Лицо белое, как мел. Дыхание прерывистое, мелкое. Шип на шее пульсировал. Он дышал. Он жил в ней, вгрызаясь в плоть, запуская свои корни в её кровоток.
Система перед глазами бешено мигала красным:
Две минуты. Две чёртовы минуты. Я смотрел на неё, на свою Лизу, на женщину, которая только что сказала, что не отпустит меня. И внутри меня что‑то сломалось. Не позвонки, не нервы. Какая‑то внутренняя пружина, та самая, что удерживала меня в рамках человечности.
Я не отдам её. Не отдам этому чёртовому мясорубу. Никому.
В голове щёлкнуло. Система, до этого работавшая на остатках резерва, вдруг вспыхнула с новой силой, будто кто‑то дёрнул рубильник. Боль ударила по нервам, как разряд тока, но я не обратил на неё внимания.
— Держись, Лиза, — прохрипел я, прижимая пальцы к её шее рядом с шипом. — Держись, слышишь?
Интерфейс в сознании замелькал, выдавая поток данных: температура тела, частота пульса, скорость распространения аномального поля. Система пыталась найти способ нейтрализовать паразита, но алгоритмы спотыкались, выдавали ошибки.
— Не смей, — прошипел я сквозь стиснутые зубы. — Не смей сдаваться.
Я потянулся к внутреннему резерву. Два процента. Потом ещё два. Потом ещё. Боль становилась невыносимой, перед глазами плыли чёрные пятна, но я продолжал тянуть энергию, заставляя систему работать, искать, считать.
Сорок три секунды.
Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. В голове вспыхивали схемы, формулы, обрывки воспоминаний о старых исследованиях Морозова. Что‑то было там, на краю памяти… что‑то про резонанс, про подавление аномальных частот…
И вдруг — озарение.
Резонанс Шумана. 7,8 Гц. Та самая частота, на которой работала дрянь в пластинах. Если создать встречную волну… если наложить на неё противофазу…
Мои пальцы, прижатые к коже Лизы, начали вибрировать, подстраиваясь под ритм аномального поля. В груди разгорался жар, выжигая изнутри, но я цеплялся за эту боль, как за якорь. Система наконец выдала схему — грубую, сырую, но рабочую.
Я начал шептать, почти не слыша собственного голоса:
— Давай, давай… работай.
Вибрация в пальцах усилилась. По коже Лизы пробежала лёгкая рябь, как от брошенного в воду камня. Шип на её шее дёрнулся, будто пытаясь уйти от прикосновения, но было поздно. Частота моего поля начала перекрывать его сигнал, гасить его, ломать структуру.
Цифры на внутреннем экране поползли вниз. Медленно, мучительно медленно, но поползли.
Лиза тихо застонала. Её веки дрогнули.
— Саша? — прошептала она, и в этом голосе было столько облегчения, что у меня внутри что‑то сжалось.
Шип на её шее потемнел, съёжился, а потом рассыпался мелкой чёрной пылью, оседая на кожу. Я резко отдёрнул руку, чувствуя, как силы покидают меня, словно вода через пробитое дно.
Лиза открыла глаза. Они были ясными, чистыми, без той мутной пелены, которая уже начинала затягивать зрачки.
— Ты… ты что сделал? — выдохнула она, касаясь пальцами шеи. На коже не осталось даже царапины.
— Ничего особенного, — прохрипел я. — Просто не дал тебе стать чьей‑то марионеткой.
Перед глазами потемнело. Я почувствовал, как пол уходит из‑под рук, и понял, что сейчас отключусь. Последнее, что я услышал, был голос Лизы:
— Саша! Держись!
А потом наступила тишина.
Глава 5
Хирургический удар
Очнуться на полу лаборатории, почувствовав, что кто‑то тщательно пропускает твои мозги через мясорубку — это, знаете ли, чертовски специфический опыт. Вкус во рту был таким, будто я жевал старые медные монеты, а в висках стучала целая бригада лесорубов с бензопилами. Я открыл глаза и уставился в потолок. Плитка. Трещина в форме реки. Знакомо. Вот только на этот раз рядом не было уютного пиканья мониторов. Зато был запах. Гарь, озон и свежая, сводящая с ума медная нота крови.
Моя левая рука, эта каменная кувалда, безвольно лежала на груди, слегка придавливая грудину. Правая затекла под неудобным углом. Ноги… а, да. Ноги снова были мешками с картошкой. Налог не уплачен, сервис отключён. Система внутри меня демонстративно молчала, словно обиженная домохозяйка, которой забыли подарить цветы на годовщину. И в этой звенящей тишине особенно громко прозвучал тихий, хлюпающий, с присвистом звук. Как будто кто‑то пытался дышать через соломинку, заполненную киселём.
Я с трудом повернул голову. Лиза лежала в метре от меня, у самого порога. Глаза закрыты, лицо белое, как простыня из морга. А на её шее, прямо по ходу сонной артерии, пульсировало нечто. Тот самый микроскопический шип, который я так самонадеянно считал уничтоженным. Он не рассыпался в пыль. О нет, эта дрянь просто сбросила оболочку, как змея кожу, и вгрызлась глубже. Намного глубже.