Дмитрий Лим – Проклятый Врач. Том II (страница 7)
Биокерамика ложилась на кости Богданова, как мозаика. Мой мозг, подстёгиваемый пятью процентами аномальной энергии, продолжал выдавать объёмные модели. Я видел каждый угол наклона, каждое место для микровинта. Я направлял руки Игоря, заставлял его сверлить миллиметровые отверстия, фиксировать фрагменты. Лиза стояла рядом, подавая инструменты, и её плечо иногда касалось моего. Это было моим якорем. Каждый раз, когда я чувствовал её тепло, система в голове замолкала, и я снова становился просто врачом.
Четыре часа. Четыре чёртовых часа мы собирали лицо столичной знаменитости. Когда последний шов был наложен, а последний пластырь приклеен, я посмотрел на результат. Лицо Богданова было отёчным, синюшным, похожим на тесто, но кости стояли идеально. Скулы, челюсть, нос — всё на своих местах. Когда спадёт отёк, он снова будет красавчиком, голосующим за экологию на голубых экранах.
— Швея ты от бога, Ким, — выдохнул Игорь Васильевич, стягивая перчатки. Руки у него дрожали. — Я бы так не смог. Никогда.
— Сможешь, если припрёт, — буркнул я, утирая пот со лба. Глаза саднило, спина отваливалась. — Иди отдыхай. Пей валерьянку. Валидол. Коньяк. Что угодно, но забудь то, что видел на полу.
Хирурги ушли. Лиза осталась. Она молча откинула простыню, проверяя повязки на моём левом плече, потом пощупала пульс на правой руке. Её пальцы были холодными.
— Ты бледный, как простыня, — тихо сказала она. — Тебе нельзя было так напрягаться.
— Мне вообще сейчас ничего нельзя, Лиза. Кроме как сидеть и не отсвечивать, — я горько усмехнулся. — Но ты же знаешь меня. Спокойствие — это для монахов и покойников.
Она вдруг наклонилась и быстро, почти неуловимо поцеловала меня в висок. Её губы были сухими и солёными от пота.
— Не смей умирать, — прошептала она мне на ухо. — Я тебя не отпущу.
И вышла, прежде чем я успел что‑то сказать. Я сидел в пустой операционной, смотрел на спящего Богданова и чувствовал, как в груди разливается что‑то горячее, не имеющее отношения к аномальной энергии. Это было хуже проклятия. Это была надежда.
Дмитрий Борисович встретил нас в коридоре. Точнее, он носился по коридору, как подбитый тетерев, пока не заметил мою каталку, которую толкала Лиза. Рядом, как верный паж, семенил Лёха, держа в руках мою капельницу, словно факел свободы.
— Ким! — Главврач бросился к нам, раскинув руки. — Живой! А Богданов?
— Богданов будет жить, — ровно ответил я. — Лицо мы ему собрали. На биокерамике. Самой дорогой, какую только смогли найти.
Дмитрий Борисович замер. В его глазах моментально включился калькулятор, подсчитывающий убытки.
— Биокерамика? Это же… Саша, это же миллионы!
— Ваша альтернатива — миллионы на компенсации его отцу, когда он подаст в суд за изуродованную морду, — парировал я. — И это ещё не всё. Титановые пластины, которые вы купили для него, были бракованными. Настолько бракованными, что пришлось их конфисковать. Скандал будет знатный.
— Брак? — поперхнулся главврач. — Какой брак? Это же сертифицированный…
— Сертификат сертификату рознь, Дмитрий Борисович. Я отправлю вам отчёт. А пока — мне нужен отдых. И чтобы никто не тревожил меня до вечера.
Мы проехали мимо него. Лёха толкал кресло, Лиза шла рядом, положив руку мне на плечо. Я чувствовал себя ветераном парада Победы, только вот победы пока не было. Была лишь отсрочка.
У двери моей палаты нас поджидала делегация. Во‑первых, Света. Разумеется. Она стояла, прижимая к груди новый бумажный пакет, и смотрела на меня глазами преданной спаниельки. Её халатик был чуть великоват, волосы выбивались из‑под шапочки, а на щеках играл румянец.
— Александр Сергеевич! — она шагнула вперёд, преграждая путь. — Я принесла вам ромашковый чай! Он успокаивает. И пирожки с капустой. Вишня закончилась, но капуста тоже очень полезная для… для пищеварения.
— Светочка, — я мягко взял пакет левой, мёртвой рукой, стараясь не зацепить её когтями. — Ты ангел. Только ангелам положено летать, а не обслуживать калек. Отдай пирожки Лёхе. Ему нужны витамины для нервной системы.
Лёха сглотнул и протянул руки к пакету с видом человека, не евшего неделю.
Но получить пирожки ему было не суждено. Из тени у стены выступила Анастасия. Блин. Я же думал, её заперли в палате. Как эта женщина умудряется просачиваться сквозь стены, как ртуть? Она была всё в том же лёгком халате, расстёгнутом на одну пуговицу больше, чем позволяла этика, и смотрела на меня с тем специфическим голодом, от которого хочется принять душ с хлоркой.
— Ромашковый чай? — протянула она, кривя накрашенные губы. — Как мило. Как по‑домашнему. Но нашему доктору нужно нечто более крепкое. Верно, Саша? — Она подошла ближе, игнорируя свирепый взгляд Лизы. — Как ощущения, доктор Ким? Сидеть и держать в руках чужие жизни, не имея возможности даже встать? Это же абсолютная власть. Власть ума над телом. Над чужим телом.
— Анастасия, вам давно пора принимать седативные, — устало сказал я. — Крупные. Конские.
— Вы злы на меня? — Она наклонилась к самому моему уху. Её дыхание обжигало. — Или злитесь на себя? Вы ведь чувствуете себя бессильным. А я люблю бессилие. В нём столько правды.
— Лиза, — я повернул голову к своей медсестре. — Уведи её. Или вызови охрану. Или пристрели. Мне всё равно.
Лиза шагнула вперёд, и я увидел, как напряглись её плечи.
— Пациентка Анастасия, — голос Лизы был холоднее жидкого азота. — Вам положено быть в палате. Если вы сейчас же не уйдёте, я лично вставлю вам клизму со льдом. Без смазки.
Анастасия расхохоталась. Звонко, истерично, запрокинув голову.
— О, ревность! Какая прелестная ревность! Деритесь за него, девочки. Он того стоит. Он теперь — как сломанный бог. — Она развернулась и пошла по коридору, покачивая бёдрами. — Я ещё вернусь, Саша. Когда ты останешься один.
Света стояла рядом, растерянная, сжимая в руках так и не забранный Лёхой пакет. Её глаза наполнились слезами.
— Она сумасшедшая, — прошептала Света. — Вы не слушайте её, Александр Сергеевич. Вы самый сильный человек на свете. Вы…
— Спасибо, Света, — мягко перебил я. — Иди работать. И спасибо за чай.
Она кивнула и убежала, шмыгая носом.
Лёха дождался, пока Света шмыгнёт за угол, и шумно выдохнул.
— Ну и денёк, — пробормотал он, почесав затылок. — Я думал, после смены пойду в буфет, возьму пирожок с повидлом и спокойно почитаю журнал про рыбалку. А тут…
— Тут у нас не рыбалка, Лёха, — хрипло бросил я. — Тут нам ещё в лабораторию надо. Срочно.
Он замер, будто налетел на невидимую стену.
— В лабораторию? Да ты с ума сошёл! Тебе сказали — постельный режим. Виктор Петрович тебе голову открутит, если узнает.
— Виктор Петрович мне уже всё открутил, что мог, — процедил я. — А эта дрянь, которую мы в свинцовый ящик запихали, не будет ждать, пока я наберусь сил. Она уже кому‑то жизнь сломала. И если мы не поймём, кто её производит и как она работает, завтра она сломает ещё десяток.
Лёха перевёл взгляд с меня на Лизу, будто искал у неё поддержки. Но Лиза только коротко кивнула — мол, он прав.
— Ладно, — буркнул Лёха. — Но если нас поймают, я скажу, что ты меня гипнотизировал.
Я криво усмехнулся.
Мы дождались, пока Лиза уйдёт в ординаторскую — я соврал ей, что собираюсь спать, и впервые в жизни не испытал угрызений совести за враньё. Слишком многое стояло на кону. Лёха снова взялся за ручки кресла и покатил меня по служебным лестницам, пыхтя, как паровоз на крутом подъёме.
— Если нас поймают, — пробормотал Лёха, нервно оглядываясь по сторонам, — я скажу, что ты меня гипнотизировал. Или угрожал скальпелем.
Я криво усмехнулся.
Лаборатория встретила нас запахом реагентов и тяжёлой, давящей тишиной. Здесь всё было на своих местах: микроскоп, центрифуга, спектрометр. И свинцовый контейнер, который мы притащили из операционной.
Я велел Лёхе ждать за дверью — вдруг придётся быстро ретироваться, всё‑таки он мой заместитель, а не свидетель по делу о самоуправстве. Заперся изнутри. Подъехал к рабочему столу.
Святая святых.
Надел перчатки — тонкие, латексные. Не для стерильности — чтобы не оставлять отпечатков на том безумии, которое собирался изучать. Открыл свинцовую крышку. Внутри лежали осколки «титановых» пластин, соскобленные с пола. Они больше не шевелились. Просто куски чёрного, пористого металла, похожего на пемзу.
Пинцетом я достал один фрагмент и положил на предметное стекло. Подсунул под окуляр микроскопа. Включил максимальное увеличение.
И обмер.
На первый взгляд, структура напоминала спрессованный хрящ. Но внутри этого хряща пульсировали клетки. Человеческие клетки, только изменённые до неузнаваемости. Они делились — с бешеной, неестественной скоростью, словно я смотрел ускоренную съёмку деления зиготы. Это была не просто аномалия. Это была фабрика.
Подключил спектрометр. Аппарат загудел, анализируя образец. Система в моей голове тоже не дремала. Перед глазами вспыхнули строки — будто кто‑то щёлкнул выключателем в тёмной комнате:
Так вот оно что. Ускоренное деление клеток. Эффект молодости. Эликсир бессмертия для толстосумов, готовых заплатить любые деньги за лишнюю морщину на лице. Пластина, вшитая в скулу, заставляла кожу регенерировать, подтягивала мышцы, стирала годы. Кто устоит перед таким? Богданов, звёздный мальчик, даже не заметил бы подвоха. Просто проснулся бы через неделю после операции свежим, как огурчик, с идеальной челюстью. А потом… потом начался бы кошмар.