Дмитрий Лим – Проклятый Врач. Том II (страница 10)
— А‑а‑а! — пронзительно взвизгнула она так, что у меня зазвенело в ушах. — Убивают! Помогите!
— Света, заткнись! — рявкнул я, но было поздно.
Её визг привлёк внимание. По коридору затопали ноги, и через секунду в дверях выросла фигура. Нет, не Лёха. И не Морозов.
Анастасия.
Она выглядела как всегда — безупречно и безумно. Шёлковый халат, распущенные волосы, хищный прищур. Она обвела взглядом разгромленную лабораторию, нас, кровь на полу, и её губы растянулись в широкой, плотоядной улыбке.
— О, — протянула она, шагая через порог и презрительно переступая через рассыпанные пирожки. — Какая прелесть. Беспомощный хирург и его раненая медсестра. Выглядите как герои готического романа. Только крови маловато.
— Анастасия, — прошипел я, пытаясь сесть прямее, но ноги не давали. — Убирайся к чёрту. Нам не до твоих фантазий.
— А вот это уже не тебе решать, Саша, — она подошла ближе, наклонилась надо мной. Её духи, тяжёлые и приторные, забили запах крови. — Ты теперь не главный. Ты — калека. А я… я люблю калек. Они так благодарны.
Её палец скользнул по моей щеке, оставляя кровавый след. Я отдёрнулся, но увернуться не смог. Лиза, всё ещё слабая, попыталась подняться, но рухнула обратно, судорожно вцепившись в титановую трубку в горле.
— Не трогай его, сука! — прохрипела Лиза, но её голос был слаб, как писк комара.
Анастасия лишь рассмеялась. Её взгляд упал на пинцет, который я обронил рядом. На нём, зажатый между браншами, всё ещё лежал чёрный, блестящий шип.
О-о-о, это было моей ошибкой. Моей фатальной, идиотской ошибкой.
Анастасия потянулась к пинцету.
— Какая интересная штучка, — промурлыкала она. — Можно посмотреть?
— НЕ ТРОГАЙ! — заорал я, вскидывая левую руку.
Но она была быстрее. Её пальцы сомкнулись на пинцете.
И шип отреагировал.
Он не взорвался. Не зашипел. Он просто… потёк. Как кусок льда под огнём. Чёрная, маслянистая субстанция потекла с пинцета прямо на пальцы Анастасии.
— Ой! — она отдёрнула руку, выронила пинцет. — Он горячий!
Шип ударился об пол, брызнул чёрными каплями, которые немедленно начали расползаться по кафелю. Но одна капля… одна капля попала точно в вентиляционную решётку, вмонтированную в плинтус стены. Маленькую, неприметную решётку центрального кондиционирования.
Система в моей голове взорвалась каскадом красных алертов:
Я уставился на решётку. Туда, куда утекла чёрная капля. Вентиляция. Центральная. Которая гоняет воздух по всей клинике. По палатам, по коридорам, по оперблоку.
Мы все дышим этим воздухом.
Анастасия, всё ещё улыбаясь, смотрела на свои пальцы, на которых оставался чёрный, жирный след.
— Какая забавная грязь, — хихикнула она. — Пойду помою руки.
Она развернулась и выплыла из лаборатории, качая бёдрами, совершенно не осознавая, что только что сделала. А я сидел на полу, парализованный, окровавленный, смотрел на вентиляционную решётку и понимал, что моя персональная катастрофа только что стала публичной.
Я спас Лизу. Вытащил заразу. И тут же, собственными руками, заразил всю чёртову больницу.
Игра началась. Только теперь ставкой была не моя парализованная задница. Ставкой были все.
Глава 6
Карантинный блюз
Очнуться на полу лаборатории — это уже становилось дурной привычкой. Скверной, надо сказать, привычкой, вроде той, когда не можешь удержаться и ковыряешь в носу на важных совещаниях или звонишь бывшим посреди ночи. Только вместо уколов совести я получал целый букет неприятных ощущений: привкус меди во рту, голову, гудевшую, словно трансформаторная будка, и твёрдую уверенность в том, что моя левая рука сейчас весит никак не меньше пяти тонн.
Я с трудом разлепил глаза. Потолок. Та самая трещина в форме извилистой реки — всё на месте. Но лицо мне закрывало что‑то тёплое, мягкое, пахнущее антисептиком с едва уловимыми нотками жасмина.
— Лиза? — просипел я, пытаясь пошевелиться.
Моя железная сестра лежала прямо на мне, уткнувшись носом в мою ключицу. Дыхание ровное. Я кое‑как дотянулся каменными пальцами до её шеи и нащупал пульс — крепкий, размеренный, словно ход швейцарских часов. Никаких чёрных шипов. Никакой мутной пелены в глазах. Я выдохнул, будто действительно задерживал дыхание последние несколько минут.
Лиза открыла глаза — серые, ясные. И в них мгновенно вспыхнула та самая искра, которая бывает только у людей, готовых прибить того, кто напугал их до полусмерти.
— Ким, — прошипела она, отрываясь от меня и хватаясь за голову. — Ты больной. Ты меня чуть до инфаркта довёл.
— Рад тебя видеть, — криво усмехнулся я, пытаясь сесть. Нижняя часть тела отзывалась на это желание с тем же энтузиазмом, что и бревно. — Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Память не отшибло? Сможешь вспомнить, как звали твоего первого хомяка?
— Хомяка звали Пушок, и он умер, когда мне было семь, — Лиза поморщилась, потирая шею. На коже не осталось даже следа от чёрного шипа — будто его и не было вовсе. — Что за допрос? И почему мы на полу?
Я коротко, без лишних кровавых подробностей, рассказал ей про шип и про то, как перегрузил систему, чтобы выжечь эту дрянь. Лиза слушала, и выражение её лица постепенно становилось таким, будто я только что сообщил ей, что Земля на самом деле плоская и покоится на трёх китах, причём один из китов — я.
— То есть, — медленно произнесла она, — ты меня спас. Снова.
— Просто не хочу искать новую медсестру, — отмахнулся я. — Кадровый голод, сама понимаешь. Помоги мне в кресло. Нам пора выбираться отсюда.
Лиза молча подхватила меня под мышки и усадила в инвалидную коляску. Её руки дрожали, но лишь самую малость. Она закрепила мои неподвижные ноги на подножках, а потом вдруг наклонилась. Её губы коснулись моего лба — не мимоходом, не по‑деловому, а горячо, долго, слишком близко к запретной черте.
— Не делай так больше, — прошептала она мне на ухо. — Никогда.
У меня пересохло в горле, а пульс подскочил так, что, будь я подключён к монитору, тот наверняка бы запищал. Но я не мог позволить себе поддаться эмоциям. Не сейчас, не посреди этого хаоса.
— Поехали, — хрипло бросил я, разворачивая кресло к двери. — У меня такое чувство, что, пока мы тут занимались микрохирургией, наверху случился настоящий апокалипсис.
И я не ошибся. На первый взгляд, в клинике всё выглядело… нормально? Нет, не то слово. Всё выглядело так, будто кто‑то накачал больничные коридоры веселящим газом и раздал каждому пациенту по котёнку.
Мы выехали из лифта на третьем этаже, где располагались VIP‑палаты. Вместо привычного стона больных, бряцания каталок и ворчания санитаров доносился смех — искренний, заливистый. Из палаты номер 312, где обитал Семён Исакович — местный олигарх с язвой желудка и лицом человека, который всю жизнь жевал лимоны, — слышались звуки гитары и пение. Сам Семён Исакович, который, казалось, не улыбался никому, кроме своего нотариуса, надрывался в хоровой песне.
— За здоровье, за русскую удаль! — орал он.
Я резко затормозил кресло. Лиза переглянулась со мной.
— Это Семён Исакович? — шёпотом спросила она. — Ему же вчера приезжал нарколог из университета, читал лекцию о вреде алкоголя. Он тогда от злости стаканы на столе гнул.
— Подожди, — я поднял руку, заставляя себя сосредоточиться. Мой мозг, этот проклятый суперкомпьютер, уже начал сканировать обстановку.
Из соседней палаты вышла Маргарита Павловна — дама из высшего общества, настолько перекачанная ботоксом, что её лицо напоминало плохо надутый воздушный шар. Она шла, раскинув руки, словно собиралась обнять весь мир. На губах играла блаженная улыбка, которая на её обычно каменном лице выглядела куда страшнее любой гримасы боли.
— Девочка моя! — воскликнула она, бросаясь к Свете, стоявшей у сестринского поста с лотком таблеток. — Как я рада тебя видеть! Вспомни, мы же с тобой в детстве собирали ромашки на лугу! Ты была такой светлой, такой чистой!
Света испуганно моргала, прижимая лоток к груди. Её глаза стали размером с блюдца.
— Маргарита Павловна, вы меня с кем‑то путаете… Я из Воронежа, и мы раньше не…
— Тише, тише, солнце моё! — Маргарита обняла её, едва не раздавив пластиковые стаканчики. — Я помню, я всё помню! Как мы пекли пирожки с вишней! Твои золотые руки! Я никогда не забуду!
По спине у меня пробежал холодок. И дело было не в том, что эта суровая дама вдруг вспомнила о человечности. Дело было в деталях. Пирожки с вишней. Золотые руки. Это были дословные фразы, которые Света повторяла каждый день, рассказывая всем о своей бабушке из Воронежа. А у Маргариты Павловны была аллергия на вишню — я сам видел это в её медицинской карте.
Это не были воспоминания. Это было копирование. Плагиат чужой памяти.
— Лиза, — тихо позвал я, — посмотри на их глаза.
Лиза присмотрелась к Маргарите. Зрачки женщины были расширены до предела, занимая почти всю радужку. А в глубине этих зрачков мелькало что‑то странное — тёмная, едва уловимая пульсация, словно кто‑то капнул чёрной туши в воду, и она медленно расходилась кругами.
— Что с ними? — Лиза поёжилась. — Они ведут себя так, будто съели ведро антидепрессантов.
— Хуже. Их память переписывают, — я развернул кресло к сестринскому посту. — Света! Иди сюда!