Дмитрий Лим – Проклятый Врач. Том II (страница 12)
Я ударил его. Правой, живой рукой. Прямо в идеальный, помолодевший подбородок. Это был жалкий удар — я сидел в кресле, без опоры, без вложенного веса тела. Дмитрий даже не покачнулся. Он просто улыбнулся шире и схватил меня за горло.
— Видишь, Ким? — бормотал он, сжимая пальцы. — Ты тоже хочешь этого. Ты устал быть калекой. Ты устал от боли. Вдохни. Просто вдохни. И ты вспомнишь, что твои ноги всегда были здоровыми. Что ты танцевал на выпускном. Что твоя мама пекла лучшие в мире пирожки.
Темнота поползла по краям зрения. Хватка была чудовищной. Я дёрнулся, пытаясь дотянуться каменной рукой до его лица, но он держал меня на вытянутой руке, как котёнка. Система перед глазами взвыла:
Тьма уже не просто ползла по краям зрения — она сжимала его, как тиски, оставляя лишь узкую щель, в которой плясало перекошенное от восторга лицо Дмитрия Борисовича. Его пальцы, горячие, словно раскалённые прутья, вдавливались в мою шею.
«Пирожки… мама… выпускной…» — его слова дробились в сознании, смешиваясь с хрипом, который я уже не мог удержать. И вдруг сквозь этот хаос пробилась мысль — чёткая, ледяная, спасительная.
Пирожки.
Света и её пирожки. Эта дрянь не просто стирала память. Она вытаскивала наружу навязчивые, прилипчивые образы, которые крутились у человека в голове последние дни, и вплетала их в ложное прошлое. Значит, эффект держался на инерции восприятия. Значит, он не был абсолютным. Значит, его можно было пробить.
Я перестал дёргаться. Перестал пытаться дотянуться до него каменной рукой. Вместо этого я обмяк — совсем, до последней капли сопротивления. Дмитрий Борисович на секунду ослабил хватку, решив, что я сдаюсь.
— Ты прав… — прохрипел я, глядя ему прямо в эти чёрные, маслянистые зрачки. — Я устал. Я так устал быть калекой. Пусть всё будет хорошо… Пусть я снова смогу ходить…
Его улыбка стала шире, почти счастливой. Он чуть наклонился, будто хотел прошептать мне какую‑то утешительную ложь, которая должна была окончательно добить меня.
И в этот миг я ударил.
Не кулаком. Не энергией. Я ударил тем, что у меня оставалось, — болью. Той самой, что годами жила во мне, въелась в кости, пропитала каждую клетку. Я сфокусировал её, сжал в тугой, жгучий комок и через прикосновение своей каменной руки послал этот импульс прямо в его запястье, в ту самую точку, где его кожа соприкасалась с моей.
Это не был разряд. Это был крик. Беззвучный, но такой громкий, что, казалось, должны были лопнуть стёкла в радиусе километра.
Дмитрий Борисович взвыл. Он отлетел назад, будто его швырнуло взрывной волной, и рухнул на пол, хватаясь за почерневшее запястье. Кожа в месте контакта пузырилась, покрывалась коркой, словно её обожгло изнутри. Его лицо исказилось не от эйфории, а от настоящей, животной боли. И в этом искажении на долю секунды проступила его настоящая маска — усталого, циничного, измученного человека, которого я знал годами.
Я жадно втянул воздух, чувствуя, как лёгкие снова наполняются, как тьма отступает. Кашляя, я развернул кресло к щитку. Третья задвижка всё ещё была поднята, и воздух с рёвом рвался в трубы.
— Нет уж, — прохрипел я. — На сегодня веселья хватит.
Собрав остатки сил, я обеими руками — живой и каменной — вцепился в рычаг. Каменная рука, несмотря на почерневшую, потрескавшуюся поверхность, была по‑прежнему сильнее любой гидравлики. Я навалился всем весом, который мог удержать в этой проклятой коляске, и рванул вниз.
Металл протестующе взвизгнул, потом хрустнул, и задвижка наконец встала на место. Воздуховод захлебнулся и затих. Рёв сменился сдавленным шипением, а потом и вовсе стих.
— Конец песне, — выдохнул я, падая обратно в кресло и чувствуя, как из последних сил дрожат мышцы.
Дмитрий сидел на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Он больше не кричал. Он тихо всхлипывал, прижимая к груди обожжённую руку. По его лицу, теперь уже не молодому и не идеальному, катились слёзы, смывая с кожи иллюзию.
— Это ложь… — шептал он, глядя перед собой невидящими глазами. — Мои родители гордились мной… Я не брал взяток… Я хороший человек…
— Ты вор, Дмитрий, — я подъехал к нему и положил тяжёлую каменную руку ему на плечо. Она была холодной, как приговор. — Но теперь у тебя есть шанс им не быть. Когда эта дрянь выветрится, ты вспомнишь правду. И поверь, она будет больнее моего удара.
В этот момент раздался резкий, металлический лязг. Дверь технического этажа с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Я дёрнулся, ожидая увидеть Лизу или, на худой конец, охрану.
Но это была не Лиза.
Из лифта, мягко ступая, вышел человек, которого я считал мёртвым. Профессор Козлов. Тот самый гений, который когда‑то руководил исследовательским отделом, а потом пропал после взрыва в лаборатории. Тот, чьи безумные идеи о сращивании человека и проклятия привели к тому, что я теперь сижу в этой коляске.
Он выглядел… безупречно. Это было первое слово, которое пришло мне на ум. Ни одной морщины. Кожа гладкая, сияющая, будто у юноши. Спина прямая, движения плавные, уверенные. На нём был свежий, ослепительно белый халат, и он шёл так, словно под ногами у него были не ржавые металлические плиты, а облака.
Но глаза… В них не было ни капли человеческого тепла. Только чистый, фанатичный огонь. Огонь человека, который нашёл свой смысл и теперь готов сжечь ради него весь мир.
В руке, затянутой в тонкую латексную перчатку, он держал шприц. Огромный, с толстыми стенками. Внутри медленно пульсировала густая чёрная жидкость — будто живое сердце, запертое в стеклянной ловушке.
Я замер. Даже Дмитрий перестал всхлипывать и уставился на Козлова с открытым ртом.
— Козлов, — выдохнул я. — Ты сдох.
— Смерть — это лишь неудачная гипотеза, Александр, — мягко произнёс Козлов. Его голос звучал бархатно, убаюкивающе, от чего становилось только страшнее. — Я видел её. Я был по ту сторону. И я вернулся, чтобы нести свет.
Он сделал ещё один шаг ко мне. Кресло упёрлось в стену — отступать было некуда.
— Ты пытался остановить эволюцию, — Козлов покачал головой, словно укоряя нерадивого ученика. — Ты отрезал себя от дара. Ты променял силу на жалкую человеческую слабость. Но я не в обиде. Твой отказ… он стал моим вдохновением. Я понял, как очищать проклятие. Как делать его совершенным.
Он поднял шприц. Чёрная жидкость внутри забилась быстрее, словно чувствуя близость моего аномального поля, отзываясь на него, как хищник на запах крови.
— Я наконец‑то синтезировал твою сыворотку, Ким, — улыбнулся Козлов, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Твою эволюцию!
Глава 7
Формула безумного ученого
Голос в голове звучал неестественно, словно синтезированный, холодный и чужой. Я лежал на полу фармакологического отделения, уткнувшись носом в липкий кафель, и остро ощущал, что моё тело больше не подчиняется мне. Это не было похоже на то, как марионетку дёргают за нити. Хуже — я стал полем битвы двух воль, двух программ, сцепившихся в смертельной схватке.
Шея горела — не так, как горит кожа от скальпеля или йода, а изнутри, будто мне в яремную вену залили расплавленный свинец. Я с трудом повернул голову. Козлов стоял надо мной, скрестив руки на груди, и смотрел с напряжённым ожиданием, как ребёнок, который вот-вот лопнет воздушный шарик. Его глаза горели лихорадочным огнём.
Виктор Козлов. Тот самый тихий, лысый мужчина в очках с толстой оправой, заведующий фармакологическим отделением, вечно шуршавший бумажками и жаловавшийся на нехватку реагентов. Последний человек, от которого я ожидал проблем. Но он исчез. На его месте стоял безумец в белоснежном халате, с разгладившейся кожей и глазами, в которых тонуло здравомыслие. А в его руке был шприц с остатками моей крови.
— Ну? — выдохнул он, и его губы дрожали от нетерпения. — Чувствуешь? Чувствуешь, как рвутся цепи человеческого?
— Ощущение такое, будто мне в шею влили дешёвый энерджайзер, — прохрипел я, пытаясь приподняться. Левая рука, тяжёлая, каменная, скребла по полу, но пальцы не слушались — они подёргивались, словно к ним подключили источник переменного тока. — Виктор, ты дурак. Это не божественность. Это острая аутоиммунная реакция.
— Что Козлов? У него крыша поехала от скидок в аптеке?
— Хуже, — Лиза подошла вплотную и наклонилась ко мне. Запах её кожи — антисептик, кофе и что‑то горьковатое, цветочное, строгое — ударил в голову. — Он украл твою кровь.
Мои мысли на секунду замерли, а потом понеслись вскачь, перебирая варианты. Мою кровь. Ту самую, в которой плавает осколок проклятого матрикса. Которая способна прожигать позвоночники и отключать чужие аномалии. Чёрт. Чёрт. Чёрт!
— Как? Когда?
— Ночью. Он пробрался в лабораторию, пока мы были в операционной. Взломал свинцовый контейнер. Там были остатки твоей крови на осколках… и те образцы, что я не успела сдать в лабораторию. — Она сглотнула. — Я виновата, Саша. Я должна была…
— Перестань, — оборвал я. — Никто не мог предвидеть, что наш фармацевт вдруг решит стать алхимиком. Где он сейчас?
— В своём отделении. Но, Саша… он не один. Он ввёл себе эту дрянь.
Я смотрел на неё, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Человек, не имевший никакой аномальной совместимости, вколол себе концентрат проклятой ткани? Это было не просто самоубийство. Это могло стать угрозой для всего живого вокруг.