Дмитрий Лим – Проклятый Врач. Том II (страница 5)
Я замер. Одна нога в воздухе, другая на полу.
Что? Какой налог?
Потянуло холодом. Не от кафеля, а изнутри. Из моего собственного тела. Я посмотрел на свои руки. Правая, живая, вдруг стала тоньше. Кожа натянулась, сосуды проступили резче. Я почувствовал, как что‑то утекает. Как песок сквозь пальцы. Моя жизнь. Моё время.
Проклятие не лечило. Оно сдавало энергию в аренду. И цена была моей жизнью. Каждый шаг, который я делал, сжигал два месяца моего существования. Один шаг — минус март и апрель. Второй — май и июнь.
Это был обман. Красивый, изощрённый обман. Я хотел ходить, и оно дало мне это. Но взяло плату — моё будущее.
— Нет, — прошептал я. — Нет, ты не получишь…
Колени подогнулись. Мышцы, только что полные сил, вдруг стали ватными. Эйфория схлынула, оставив после себя выматывающую, ледяную пустоту.
Глава 3
VIP-пациент
Лежать на полу лаборатории, уткнувшись носом в холодный кафель и чувствуя, как по лицу стекает смесь из крови, пота и отчаяния, — это, знаете ли, отличный способ познать дзен. Или депрессию. Я ещё не решил. Проклятая ткань в позвоночнике снова сжалась, отрезав мне ноги. Система издевательски молчала, словно вышедший на перекур оператор колл‑центра. Два шага. Два чёртовых шага, которые стоили мне четырёх месяцев жизни. Март, апрель, май, июнь. Прощайте, тёплые весенние деньки, привет, преждевременная старость.
Я перевернулся на спину, тяжело дыша. Потолок лаборатории кружился перед глазами, разбитый микроскоп валялся рядом, как убитый металлолом. Левая рука — моя персональная кувалда и дефибриллятор — безвольно лежала на груди: чёрная, каменная, с торчащими из предплечья фиолетовыми венами. Красота. С таким маникюром меня точно возьмут на кастинг в фильмы Тима Бёртона.
— Ким? Ты где, мать твою? — Голос Лёхи раздался из коридора. Он звучал так, будто мой друг и заместитель проглотил ежа, а теперь пытается его откашлять.
— Здесь, — хрипло ответил я. — На полу. Поспорил с гравитацией. Гравитация победила.
Дверь распахнулась. Лёха влетел в лабораторию, как обезьяна на банановом дереве, и замер, глядя на меня. Его лицо, и без того бледное после вчерашнего, стало цвета старой простыни.
— Ты… ты что делаешь? — выдохнул он, опускаясь на колени рядом. — Ты же сдохнешь так! Тебе нельзя двигаться! У тебя спинальный шок!
— У меня не шок, Лёха. У меня проклятая блокада, — огрызнулся я, позволяя ему поднять меня за плечи. Боль прострелила поясницу, но я лишь стиснул зубы. — Неси коляску. Из ординаторской. И никому ни слова, понятно? Если Лиза узнает, что я ползал по лестницам, она меня прикончит. Медленно. Со скальпелем.
Лёха кивнул, сглотнул и бросился выполнять. Пока его не было, я оглядел себя. Правая рука дрожала, словно у алкоголика со стажем. Кожа на запястьях истончилась, сосуды проступили резче. Я старел на глазах. Ну, здравствуй, новая реальность.
Через десять минут я уже сидел в инвалидной коляске, укутанный в больничный халат, и делал вид, что просто вышел подышать коридорным воздухом. Лёха катил меня к лифту, пыхтя, как паровоз.
— Только не говори Лизе, — повторил я.
— Какой Лизе? Я её боюсь больше, чем тех монстров из палаты, — пробормотал Лёха, нажимая кнопку лифта. — Она с утра злая, как рой шершней. Анастасия опять пыталась влезть в твой кабинет, Лиза ей чуть глаза не выцарапала. А эта сумасшедшая только смеялась.
Анастасия. Вот кто меня сейчас не заботил так сильно, как отсутствие чувствительности ниже пояса. Эта женщина с её фетишем на медицинскую этику и доминирование была ходячей катастрофой. Но, что характерно, она единственная в этой клинике не смотрела на меня с жалостью. Она смотрела на меня с голодом. А голод, как известно, движущая сила эволюции. Или деградации. Зависит от того, кто голодает.
Мы вернулись в палату как раз к началу утренней суматохи. Лёха помог мне перебраться на кровать, поправил подушки и исчез, бросив обеспокоенный взгляд на свинцовый контейнер, который всё ещё пульсировал на тумбочке. Я закрыл глаза, надеясь поспать хотя бы час, но не тут‑то было.
Дверь распахнулась с таким грохотом, будто в неё били тараном. На пороге стоял Дмитрий Борисович. Наш многоуважаемый главврач выглядел так, словно провёл ночь в морге, попутно разговаривая с покойниками. Его уложенные волосы торчали дыбом, под глазами залегли фиолетовые тени, а на щеке красовалась царапина.
— Ким! — рявкнул он, врываясь в палату. — Вставай! У нас катастрофа!
— Дмитрий Борисович, — устало сказал я, не открывая глаз. — Я парализован. Вспомните выписку. Поперечный разрыв спинного мозга. Мне прописан постельный режим и слёзы сочувствия.
— К чёрту твой режим! — Он схватил меня за плечо и начал трясти, как грушу. — У меня VIP! Богданов! Вадим Сергеевич Богданов!
Я открыл глаза. Вадим Богданов. Звезда вечерних новостей, лицо с обложек глянца, голос, от которого домохозяйки по всей стране теряли самообладание. И, что немаловажно, сын человека, который владел половиной города. Включая нашу клинику.
— Что с ним? — спросил я, чувствуя, как внутри скребутся когти предчувствия.
— Авария! Его «Майбах» врезался в фуру на шоссе! Лицо разбито в кашу! Пластические хирурги в операционной ревут белугой, они не могут собрать осколки! Мне нужна твоя башка, Ким! Ты гений реконструкции! Если он умрёт или останется уродом, нас закроют! Меня посадят!
Дмитрий Борисович навис надо мной, и в его глазах плескался чистый, животный ужас. Ему было плевать на мои ноги. Ему было плевать на проклятия и аномалии. Его бизнес рушился. Его империя дымила. И я был его последним шансом.
— Я не могу стоять за операционным столом, — сухо сказал я.
— Сиди! Лежи! Руководи оттуда! — Он схватил мою правую руку, сжимая её с силой отчаяния. — Ким, я умоляю! Я оплачу любые реабилитационные центры! Любые протезы! Только спаси ему лицо!
Я посмотрел на него. Потом на свинцовый контейнер. Потом на свои чёрные пальцы, выглядывающие из‑под повязки. Операция. Это шанс проверить систему в бою. Шанс понять, как работает мой новый, сломанный мозг. И, что уж скрывать, шанс отвлечься от собственных проблем.
— Везите, — сказал я.
Меня погрузили на каталку и с ветерком домчали до оперблока. По дороге я успел заметить Свету. Она стояла у ординаторской, прижимая к груди пакет с пирожками, и смотрела на меня так, будто я иду на Голгофу. Её глаза были огромными, мокрыми, а губы дрожали.
— Александр Сергеевич! — Она бросилась ко мне, всунув мне в руку тёплый, ещё влажный пирожок с вишней. — На удачу! Вы справитесь! Я в вас верю!
Пирожок был горячим, сладким и пах домом. Я сжал его в пальцах, чувствуя, как ком подступает к горлу. Эта нелепая, добрая девочка с её розовыми очками была якорем в этом сошедшем с ума мире.
— Спасибо, Света, — прохрипел я. — Если не вернусь, съешь остальные сама. Лёхе не доставайся.
Она попыталась улыбнуться, но вышло жалко. В этот момент из‑за угла вынырнула Анастасия. Она была в хирургическом костюме, с распущенными рыжими волосами и взглядом, от которого хотелось перекреститься.
— Доктор Ким, — промурлыкала она, скользя взглядом по моему телу на каталке. — Беспомощный гений. Вы даже не представляете, какие фантазии вы мне навеваете. Связанный, зависимый…
— Анастасия, — перебил я её, — отойдите от пациента, пока я не назначил вам лоботомию. Бесплатно. По дружбе.
Она хихикнула, но отступила. А из‑за её спины выросла Лиза. Моя железная Лиза. Она перехватила каталку, оттеснив Анастасию плечом, и посмотрела на меня. Без слёз. Без жалости. Только ледяная решимость.
— Я иду с тобой, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Как твоя сестра.
— Ты не проходила по допускам, — начал я.
— Мне плевать, — она наклонилась ближе, и её губы почти коснулись моего уха. — Если ты умрёшь у меня на руках, я найду тебя в аду и убью ещё раз. Понял?
— Понял, — выдохнул я, чувствуя, как её тёплое дыхание обжигает кожу. Чёрт, эта женщина умела мотивировать.
Операционная. Белый свет, запах хлороформа, кровь. Много крови. Вадим Богданов лежал на столе, и его лицо действительно напоминало кашу. Средняя зона лица была раздроблена, кости черепа превратились в пазл, где половина деталей отсутствовала. Пластические хирурги — два мужика с трясущимися руками — стояли над ним и выглядели так, будто их заставили собрать ядерную бомбу вслепую.
Меня подкатили к голове стола, установив так, чтобы я видел операционное поле. Лиза встала за моей спиной, положив руки на плечи. Её пальцы слегка дрожали, но голос был твёрдым.
— Скальпель, — сказал я.
Система внутри меня молчала. Пять процентов резерва. Налог за шаги. Но за мысли система не брала налога. Пока. Я закрыл глаза, сосредотачиваясь на той точке в затылке. Боль откликнулась сразу, но вместе с ней пришёл и интерфейс. Мутный, дёрганый, но работающий.
Я открыл глаза. И увидел всё.
Мир вокруг покрылся зеленоватой сеткой координат. Лицо Богданова предстало передо мной как сложная 3D‑модель. Каждый осколок кости, каждый разорванный сосуд, каждый нерв подсвечивался флюоресценцией. Мой мозг, усиленный проклятой интеграцией, мгновенно выстраивал карту реконструкции.
— Так, — мой голос прозвучал резко, отрезвляюще, как удар хлыста. — Хватит скулить. Слушайте меня.