Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 45)

— Да!

Даша услышала, как он выскочил, и взялась за работу.

Первым взялась за мужика. Она разрезала рубаху и увидела: пуля прошла навылет, чуть ниже рёбер. Рана грязная, но кишок наружу не было, живот не твёрдый. Значит шанс у него есть. Не хороший, но есть.

Она знала это и ранения животов боялась панически. С таким не вытащишь.

— Жить будешь, — сказала она ему. — Лежи и не дёргайся.

Мужик закатил глаза и обмяк.

Из полос разорванной простыни Даша сделала тугую давящую повязку. Перетянула так, чтобы остановить кровь, но не пережать дыхание. Помнила это правило ещё с курсов, которые проходила зимой, в районной больнице, где фельдшерица Марья Ивановна, тётка с руками как у ломовой лошади, дрессировала её на куклах из соломы.

«Слабо затянешь — истечёт. Перетянешь — дышать не сможет. Чувствуй, девка. Руками чувствуй.»

Когда она перевязывала мужчину, ей принесли перевязочный пакет. Трофейный, из грузовика немцев. Она разорвала его на две части: одну — сейчас, другую — на потом.

Закончив с повязкой, перешла к калоритному деду с пробитой ногой. Осмотрела, перетянула, и поняла: этого через болото не дотащить — растрясут, истечёт.

Следом подошла к старухе. Осмотрела обожжённое лицо и поняла для себя — плохо дело. Ожоги в полевых условиях — это смерть в течение трёх дней, если не раньше, из-за инфекции и сепсиса. У Даши не было ни мазей, ни чистых бинтов в нужном количестве.

— Бабушка, — сказала она негромко. — Как тебя зовут?

— Марина…

— Марина, потерпи немного. Я тебе сейчас лицо прохладным приложу. Не три. Слышишь? Не три глаза.

Старуха кивнула. Даша смочила тряпку в воде и осторожно положила ей на лоб. Марина вздрогнула, стиснула зубы, но станать не стала.

Затем пришла очередь ребёнка с разбитой головой. Даша развернула старую повязку, увидела рваную, но неглубокую рану. Промыла, как могла, перевязала трофейным бинтом и вернула мальчишку матери.

— Дышите, — сказала Даша беременной. — Вы дышите. Глубже. Вот так. Я вас сейчас послушаю.

Она приложила ухо к спине женщины, под лопатку. Сердце стучало часто, неровно, но ритм был. Лёгкие — чистые, хрипов нет. Живот — плотный. Срок — месяцев семь, может, семь с половиной. Если начнёт рожать в болоте…

Даша на секунду закрыла глаза, потом спросила:

— Тебя как зовут?

— Вера, — шёпотом ответила та. — Вера Васильевна.

— Вера, ты со мной пойдёшь. В колонне. Я буду рядом, и если что — сразу обращайся. Слышишь? Сразу.

Она вышла на крыльцо отдышаться, и тут к хате подошёл Пилип — кряжистый бородатый мужик из спасённых. Он молча зашёл в дом, посмотрел на раненых, вышел и сказал ей:

— Всех забираем! Никого не бросим! Слышишь, девка? Никого.

Даша даже ответить не успела, как из темноты двора донёсся голос Митяя:

— Болото их сожрёт. И нас вместе с ними.

Я вышел из-за хлева и у крыльца левой хаты столкнулся с Дашей. Она стояла, привалившись плечом к косяку, опустив руки — ладони в подсохшей крови, лицо серое, под глазами тени. Небо на востоке только начинало сереть; до рассвета оставалось всё меньше.

— Сколько? — спросил у неё без предисловий.

— Трое не дойдут, — сказала она тихо, глядя не на меня, а куда-то в землю между нами. — Степан, с боком. Архип — нога. И бабка Марина, ожоги. Через болото не доведём.

Я молчал. Она проговорила это ровно, по-медицински, но я видел, чего ей стоило выговорить три имени вслух.

— Уверена? — спросил, хотя уже знал ответ.

Она наконец подняла глаза. И в них не была усталая злость на происходящее.

— Я их сама перевязывала, — ответила она. — Был бы хоть один шанс дотащить — я бы тебе уже в ухо орала, чтоб мы вязали носилки. Шанса нет. Беременную возьму, как и её мальца с головой. А этих троих…

Она не закончила. Да и не надо было.

— Значит, оставляем, — сказал я. Тихо, но так, чтобы это прозвучало моим решением, а не её приговором. Пусть останутся на мне. Ей ещё людей через топь вести — нельзя, чтоб она тащила за собой ещё и это.

Даша уловила, что я делаю. Дёрнула уголком рта — не благодарность, что-то горше.

— Я бабкам на словах объясню, что давать, что искать, — сказала она. — Хоть что-то им оставлю.

И ушла обратно в хату — к тем, кого мы только что вычеркнули.

Я остался стоять, и в груди мерзко заныло. Опять я. Опять приходится решать чужие судьбы…

Люди начали собираться к переходу. Но хоть я несколько раз проговорил что те, кто останется, погибнуть. Но желающих остаться всё равно набралось прилично.

Трое раненых, две бабки, не захотевшие бросать дом и готовые смотреть за ранеными.

Перед тем как взяться за организацию засады, я завернул в левую хату. Сам не знаю зачем. Точнее, знал: если уж я решаю, кому идти, а кому остаться, то делать это надо, глядя человеку в глаза.

В хате было душно, пахло карболкой из санитарной сумки. Мужик с пробитым боком лежал на лавке, дышал мелко, часто. Рядом, у печи, сидела старушка с обожжённым лицом. Дед сидел на лавке и смотрел на свою перевязанную ногу.

Я присел на корточки возле мужика.

— Тебя как звать?

— Степан, — выдавил он.

— Степан. Слушай меня. Через болото живым мы тебя не дотащим. Растрясём — кончишься на первой версте. Поэтому останешься здесь. — Я говорил уверенно не отводя глаз. Так тяжёлую правду воспринимать легче, чем мямленье. — Бабы присмотрят. Оклемаешься — уйдёшь следом.

Степан долго смотрел в потолок. Потом кивнул — едва-едва.

— А если немец придёт?..

— Может, и немец, — врать я не стал. — Но в болоте ты помрёшь точно. Здесь у тебя хоть какой-то шанс.

Подошёл к парню, но он просто кивнул, и так понимая, что вариантов у него сейчас не много. На последок подошел к бабке.

Она не сказала ничего. Только нашла мою руку сухими горячими пальцами и сжала. Не благодарила и не проклинала. А просто держала. И это было хуже любого крика.

Я поднялся, чувствуя, как этот её хват тянется за мной к двери. Подошёл к деду, но не успел открыть рот, как он тут же меня перебил.

— Дай позицию, — прохрипел Архип. — Я первую мировую воевал! Да я белке в глаз с сорока метров попаду!

Я молчал, думал.

Если бой пойдёт не так, как я задумал, если фрицы прорвут линию, Архип — первый, кто падёт. И я буду тем, кто его «поставил». С другой стороны — если Архип будет на точке прикрытия, он закроет сектор, который иначе мне пришлось бы держать самому. А мне ещё колонну провожать, засаду заряжать и руководить всем этим балаганом.

Хотя «провожать» — громко сказано. Это взвалилось на плечи Ганне, а та и не была против. Плюс ко всему, у неё были Петя, замыкающий колонну, которого мы вооружили «Вальтером», и сама Даша с сумкой и трофейным автоматом. Да и Ганна была с винтовкой управлялась на удивление ловко.

Я помог деду подняться и мы вместе вышли на улицу.

— Архип, вот что. Берёшь позицию вон там, у межи, за теми кустами. Сектор обстрела у тебя будет хороший — через весь двор, по диагонали. От плетня до сарая. Если кто прорвётся, бьёшь оттуда. Но позицию не меняешь, никуда не лезешь. Слышишь? Одна задача — закрыть этот сектор, и всё.

Старик кивнул, улыбнулся, развернулся и медленно поковылял к дому.

Не успел я сделать и шага, как ко мне подошёл Алесь. Встал передо мной загораживая проход и молча, вопросительно уставился, держа в руках берданку. Этого парня я приметил ещё во дворе: он был братом девушки, которую немцы расстреляли первой, прямо на глазах у всех. С тех пор он не сказал почти ни слова — только желваки ходили да руки то и дело тянулись к оружию. Тут и без слов было понятно, чего он хочет. Я не стал тянуть кота за хвост:

— Я возьму тебя только при некоторых условиях.

Он молча ждал продолжения.

— Вперёд не лезешь. Стреляешь только по моей команде. Если сорвёшься, решишь, что ты умнее, быстрее, точнее, — положишь всех остальных. И тех, кто уйдёт в колонне, и тех, кто не в силах даже в лесу отлежаться. Понимаешь?

Он помолчал, осмысляя, и наконец, когда я уже решил, что его не отпускает, ответил: