Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 47)

— Три. Они все не так уж и далеко. По хуторам разбросаны.

Я снова взглянул на карту, потом — на двор, где наши бойцы молча и деловито собирали трофеи, проверяли оружие, прикидывали, хватит ли патронов на ещё один бой. На крыльце сидел Архип, всё так же щурился вдоль ствола винтовки, будто уже видел в прицеле приближающихся немцев.

Три группы. И серое небо на востоке, которое светлело с каждой минутой.

— Я всё собрал, — тихо произнёс Лёва. — Документы, карты… Тут ещё письмо было, от какой-то Греты. Но я его не стал трогать.

Письмо я, конечно, посмотрел, но толку от него не было никакого. Грета оказалась женой кого-то из покойников.

Я уже думал, что худшее позади, когда от огородов донёсся бабий говор на повышенных тонах.

Что опять там у них приключилось?

Глава 21

Спорили. Я пошёл туда, чувствуя, как в висках застучало раздражение пополам с усталостью.

За хлевом, в ольшанике, куда немцы не сунулись, стояла корова. Большая, бокастая, тёмной масти, с грязно-белым пятном во весь лоб. Рядом, привязанные к жердине, тёрлись две козы. Вот, значит, куда подевалась деревенская скотина — пока фрицы сгоняли людей во двор, её увели в кусты и попрятали. А теперь две бабы тянули корову за верёвку к колонне, и Пилип стоял рядом, кивал, как будто всё уже решено.

— Это куда? — спросил я, хотя и так понял.

— С нами, — Пилип посмотрел на меня прямо, без вызова, но и без тени сомнения. — Кормилица это, командир. Без неё нам зимой конец. Молоко, телок по весне… Это не корова. Это жизнь цельная.

За его спиной молодая баба — та, что таскала воду шустрее всех, с двумя пацанятами, цеплявшимися за подол, прижимала к себе верёвку так, будто её собирались отнять вместе с рукой.

Я выдохнул. Объяснять надо было быстро и так, чтобы дошло.

— Пилип. Корова мычит. Слышно её за версту, особенно ночью, особенно над болотом — там звук как по воде идёт, — я говорил негромко, но жёстко. — По гати она не пройдёт. Жердевый настил под человеком гнётся, а под ней? Провалится на первом же шаге, увязнет, заревёт на всю округу. И след оставит — копыто в грязи как стрелка немцу: туда они пошли. Из-за одной коровы я положу всех. И твоих внуков, и вон тех пацанов.

Баба с детьми всхлипнула. Пилип молчал, желваки ходили под бородой. Он не был дурак, он всё понимал, но понимать и принять — разные вещи. Для хозяина бросить кормилицу было всё равно, что отрубить себе руку и пойти дальше.

— А чем я их кормить буду? — глухо спросил он, кивнув на колонну. — Болото лебедой не накормит. У бабы вон молоко в груди перегорело со страху, — он мотнул головой на молодую. — Дитё чем поить?

И вот тут он был по-своему прав. Не зря же я этого мужика зауважал ещё в первую встречу. Молоко детям, молоко той беременной, Вере, молоко раненым, если кто доживёт, — это было не упрямство хозяина. Это был расчёт. Только расчёт неполный.

— Коз берёте, — сказал я. — Двух. Они малые, тихие, по гати пройдут, тащить можно на руках, если упрутся. Молоко дадут — не как корова, но дадут. А корову…

Я замолчал. Все ждали. И самое мерзкое было в том, что они уже знали, что я скажу.

— Корову доим. Сейчас, всю, до капли. Молоко — детям, беременной и тем, кто в хатах остаётся. А саму оставляете здесь, при Степане и бабках.

— Немцу оставляем, — тихо сказал Пилип. Не спросил. Сказал.

— Немцу, — не стал я врать. — Или волкам. Я не знаю, Пилип. Знаю одно: если она пойдёт с вами, до родни Чука не дойдёт никто.

Молодая баба опустилась на корточки прямо в грязь и завыла — тихо, без слов, уткнувшись лицом в коровий бок. Корова стояла спокойно, жевала, поводила ухом, и от этого её спокойствия мне стало совсем тошно. Пилип смотрел на меня ещё долгую секунду, потом отвернулся и сплюнул — точь-в-точь как Зыков, когда проигрывал спор, но не хотел этого показывать.

— Доите, — бросил он бабам через плечо. — Командир дело говорит.

Подоили быстро, в два подойника и какую-то жестянку. Молоко было тёплое, парное, пахло так, что у меня самого свело живот, я и забыл уже, когда последний раз пил молоко. Старший из пацанов припал к кружке и пил жадно, захлёбываясь, а по подбородку текло, и мать смотрела на это и плакала уже без звука. Подойник отнесли в левую хату — Даше, для Веры и раненых.

А корову так и оставили во дворе, привязанной к плетню. Я нарочно не стал смотреть, как уходит молодая баба: оглядывалась она или нет. Не хотел знать.

Один подойник Даша вынесла обратно — на полпальца молока на дне.

— Вере отдала, и мальцу с головой, — сказала она, поймав мой взгляд. И добавила тише, будто для себя. — Хоть что-то.

Времени не было совсем. Я нашёл взглядом среди спасённых самого мелкого — вертлявого глазастого пацанёнка лет двенадцати, который весь вечер крутился под ногами, сунул ему в руки трофейный бинокль и махнул на крышу крайней хаты.

— Лезь туда. Смотри на дорогу. Увидишь свет, движение, пыль — свистни. Понял? Только свистни, не ори.

Он закивал так, будто я ему медаль вручил, и полез на крышу шустрее кошки. Через минуту оттуда донёсся тихий, протяжный посвист — «пока тихо, пусто». Часы пошли. Где-то там, за лесом, к нам уже катил немец, а я ещё не убрал тела, не поставил людей и не отправил колонну.

Чук поймал меня у хлева, дёрнул за рукав. Я уже было решил отчитать его — почему не у Ганны, скоро выходить, но он мотнул головой и поманил за собой, за огороды.

— Тут, — зашептал он, остановившись у заросшей ямины. — В старые времена тут торф копали. Яма глубокая, стенки плотные, глиняные. Тела туда, сверху — торф, дёрн, ветки. Никто не найдёт… ну, если только собаку не приведут. Да и то не сразу.

«А парнишка-то молодец. Пригодился».

Я кивнул. Чук знал эти места лучше любого из нас — вырос тут, бегал мальчишкой по этим оврагам и болотам.

— Хорошо. Запомнил. А теперь — в голову колонны, к Ганне. Выходите.

Колонна уходила в серую муть перед рассветом — тихо, без причитаний, как я и приказывал. Впереди Ганна, за ней Чук, дальше растянулась цепочка измотанных людей. Бабы вели детей за руки, мужики тащили узлы и тех, кто послабее. Тот мальчишка, лет пяти, так и не выпустил из кулака свою безголовую тряпичную куклу — шёл, прижав её к груди, и молчал.

Замыкал Петя. На боку у него висел Дашин «Вальтер», и от этого мальчишка будто стал выше ростом. На руках он держал Мурзика.

Я подошёл, забрал кота — на секунду, не больше. Рыжий пригрелся у меня за пазухой, ткнулся холодным носом в шею и замурчал, как ни в чём не бывало, будто и не было ни войны, ни болот, ни этого двора с мертвечиной под ногами. От него пахло дымом и Петькиной телогрейкой. И ещё чем-то. Домом. Улицей Тельмана, семнадцать. Зосей, тычущей мне его в руки: «Поклянись, что вернёшься».

Я вернулся. Только не туда.

— Держи, — я сунул кота обратно Пете. — Головой за него отвечаешь. И за Дашу. Если что не так — уводишь всех дальше, к родне Чука, нас не ждёшь. Понял?

— Понял, — Петя шмыгнул носом и кивнул так серьёзно, что у меня кольнуло в груди.

Я смотрел, как колонна растворяется в тумане, и ловил себя на той же мерзкой мысли, что и тогда, на станции. Я опять решил за всех. Кому идти, кому остаться, кому, может, и умереть. Никто меня командиром не выбирал. Я сам взвалил. И теперь нёс.

С крыши снова донёсся посвист. Я обернулся — пацанёнок махал рукой в сторону дороги. Не «свет», не два пальца — просто беспокойное движение. Я метнулся ближе.

— Что?

— Шевелится там что-то… далеко, — сипло отозвался он сверху. — Темно. Может, зверь, может, ветка.

Может, зверь. А может, и нет. Я сглотнул. Сердце колотилось уже не от усталости.

— Смотри в оба. Чуть ближе подойдёт — свисти не жалея.

И повернулся к двору, где ещё лежали тринадцать трупов. Время утекало быстрее, чем мы успевали.

На тела поставил двоих — Митяя и Гену Сидорова. Сами с Алесем «прибирались»: заметали следы волочения, смотрели, чтобы на земле не осталось крови.

Алесь работал молча и зло, будто каждым комом земли вколачивал что-то во врага. В один момент он замер. Над тем тощим, длинным фрицем — тем самым, что во дворе вскинул автомат первым. Я подошёл, встал рядом. Спрашивать ничего не надо было.

— Это он? — тихо сказал я.

Алесь не ответил. Только желваки заходили на скулах, а пальцы стиснули цевьё так, что побелели костяшки.

— Её похороним, — сказал я. — После. Слово даю. А сейчас — засыпь его и отойди. Тебе ещё стрелять. Руки должны быть твёрдые, а не трястись.

Он сглотнул, кивнул и спихнул немца в яму. Без злорадства, без слова. Просто чтобы перестать видеть это лицо. И вернулся заметать следы — только двигался теперь резче, чем надо.

А вот за Митяем я приглядывал особо.

Поначалу он работал без приколов: пыхтел, ругался сквозь зубы, но тянул одного немца за другим и не жаловался. А потом я поймал его на том, чего и ждал. Будто невзначай он стащил с убитого часы. Сунул в карман. Потянулся к портсигару. А после, уложив последнего немца, бочком двинул к хате.

Я проследовал за ним и увидел, как он роется в приоткрытом сундуке у стены.

— Митяй! — окликнул резко.

Он обернулся, в руке блеснули серебряные часы.

— Сюда.

Он скривился, когда я поймал его с поличным, но не ослушался, подошёл. Медленно, будто каждый шаг давался с трудом.

— Чужое в хатах не трогай. Слышишь? Мы за этим не пришли, — я кивнул на яму с трупами. — Вон они так же по хатам шарили. Не хочу на тебя смотреть и их вспоминать.