Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 36)

— Документов нет, — повторил он, скривив губы. — Удобно. Значит, так. Раз ты наш — снимай с себя всё немецкое. Я тут старший по званию, мне и командовать. Будете выполнять мои приказы.

За его спиной бритый кивнул, убирая нож за пояс, но руку с рукояти не снял. Студент замер, испуганно переводя взгляд с одного на другого. А я смотрел на них и считал.

Трое. Двое — бойцы, один знает немецкий. Три полезные единицы, пускай и три лишних рта. Они идут к своим — туда, куда нельзя. Такие же, как Гена час назад. Потерять их было бы глупо.

Сидоров требований старшины не оценил. Пока я думал, он расставил всё по полочкам:

— Командир, — голос тихий, но слышали все, — скажи слово, и я положу этого старого козла. Нахрен они нам сдались?

Зыков дёрнулся, глаза сузились.

— А ну повтори, щенок⁈

— Тихо! — прошипел я. — Оба закрыли рты.

Я шагнул к Зыкову.

— Слушай сюда, старшина. Винтовка у вас одна на троих. У нас — две. Ты вышел из окружения, отстал от полка. По законам военного времени — знаешь, кто ты. И знаешь, что с такими делают. Так что давай без «старший по званию», ладно?

Зыков побагровел, кулаки сжались, на шее вздулись вены.

— Ты как разгова…

— Я не закончил, — перебил я, ровно настолько повысив голос, чтобы он резал, но не летел дальше кустов. — Во-первых, у меня есть люди, к которым я обязан вернуться. Во-вторых, ты ведь хочешь перейти тракт. Да?

Он коротко кивнул.

— Ну, вот и Гена хотел, — хмыкнул я. — Только если у вас даже выйдет — вы всё равно сдохнете.

Зыков тяжело дышал, раздувая ноздри.

— Раз ты всё на свете знаешь, — процедил он, — то скажи: чего сам тут лёг? Куда дальше пойдёшь?

— Вот ему доказать, — я кивнул на Гену, — что туда, — кивок в сторону дороги, — нам пути нет. Наши в котле.

Бритый зло сплюнул:

— В котле? Там наша артиллерия! Мы слышали!

Я смотрел на Зыкова, на его багровое лицо, и понимал: один с винтовкой, один с ножом, один с языком. Три единицы, три шанса. Сейчас бритый готов меня порвать, студент трясётся, старшина кипит. Но если сбить эту пену — из них можно слепить звено, которое вытянет нас всех.

— Вы слышали агонию, — отрезал я. — А думаете, что наступление. Не верите мне — не надо. Пойдём со мной к точке, откуда видно дорогу к переправе. Я дам бинокль. Сами посмотрите своими глазами.

Повисла пауза. Первым кивнул студент — он уже понял, что я знаю то, чего они не знают. Затем дёрнулся бритый. Перевёл взгляд с меня на Зыкова, пожал плечами:

— Давай поглядим. Хуже не будет.

Зыкову это не понравилось. Он понял, что теряет своих. Но понял и другое: откажешься смотреть — точно потеряешь. А так оставался шанс, что я вру.

— Ладно, — выдавил он. — Веди. Но учти: обманешь — пристрелю. Мне терять нечего.

— Договорились, — кивнул я. — Держитесь за мной. И тихо. Не дай бог рядом фрицы.

Я развернулся в кусты. И тут же, без перехода, начал делать то, что всегда — расставлять людей. Не потому, что захотелось покомандовать, а потому, что иначе нас положат на первой же прогалине.

— Сидоров — замыкающим, винтовка наготове. Ты, — кивнул бритому, — за мной, не лезь вперёд и нож в ножнах держи. Студент — рядом с Сидоровым, слушай в оба уха: услышишь немца — тяни меня за рукав, не ори. Старшина — по сторонам смотри и под ноги. Болтать будем потом.

Зыков хотел было что-то сказать про «приказы», но смолчал. Видел уже, наверное, что я не суечусь, не дёргаюсь, веду их низиной, обхожу открытое. А может, просто берёг силы для главного спора. Бритый раз сунулся было обогнать меня — слишком резко, шумно, — но я молча выставил руку, и он стал. Скривился, однако остановился.

Так и шли. Я думал на ходу. Думал, что взвалил на себя лишнюю обузу: три рта, два возможных врага. Бритый — потому что непонятен, Зыков — потому что непредсказуем. Кто знает, когда в нём взыграет старшинская обида, как давеча у Сидорова. Но и бросить их я не мог. Не умел.

Мы прошли с полтора километра к югу, вдоль реки. Там, у края обрыва, открывался вид на переправу и на дальний берег — как раз туда, откуда катился гул боя. Я лёг на живот, раздвинул кусты, достал бинокль. Зыков и его люди опустились рядом.

— Смотри, — сказал я и протянул оптику старшине.

Он взял. Поднёс к глазам, начал вращать рукоятку, наводя резкость. Задержал дыхание.

Я видел, как меняется его лицо, и знал почему. Он хотел увидеть наши танки, нашу пехоту, разбитого, бегущего фрица. Хотел увидеть свой план целым.

Но челюсть его медленно отвисла. Кожа на скулах натянулась. Он смотрел и смотрел, не отрываясь, и не мог оторваться.

— Ну? — не выдержал бритый, подаваясь вперёд. — Что там? Наши⁈

Зыков не ответил. Он опустил бинокль — не сразу, словно стекло вдруг налилось свинцом. Лицо у него стало пустым. Ни злости, ни старшинской гордости. Голая, выскобленная пустота.

Я забрал у него оптику и сам посмотрел туда, куда смотрел он.

По дороге шли наши. Только не строем. Не в атаку.

Их гнали.

Сбившаяся колонна пленных тянулась между серо-зелёными грузовиками, как грязная нитка между зубцами пилы. Лиц было не разобрать — только согнутые спины, опущенные головы, ноги, что переставлялись через силу. По бокам шагали конвоиры. Рядом полз мотоцикл с пулемётом в коляске, держа всю серую массу под стволом, лениво, для порядка.

У меня свело пальцы на корпусе бинокля.

И тут один из пленных упал.

Он просто осел в пыль, как подкошенный, не пытаясь даже выставить руки.

Конвоир отделился от серой массы своих и шагнул к лежащему. Этот убл… снял с плеча винтовку и прикладом ударил его по спине. Раз. Ещё. И ещё. Человек на земле не дёрнулся, не закричал — а если и кричал, я бы всё равно не услышал.

Фриц отступил на шаг и выстрелил пленному в затылок. Пыль взметнулась. Колонна даже не замедлила шаг. Просто обошли тело, как обходят камень на дороге.

«Ё… твою мать…»

Я отложил бинокль, растянулся на земле и закрыл глаза. Меня просто трясло… сильно трясло! От бессильной, тошнотворной ярости!

А ещё я понимал: нельзя это показывать остальным. Особенно сейчас. Поднял голову, оглядел своих. Нас было пятеро. Я, Сидоров, Зыков и двое его людей. И каждого нужно было увести отсюда живым.

Зыков своё уже увидел — там, у самого края, первым. С тех пор он не сказал ни слова: сидел на корточках, уставившись в одну точку, и лицо у него было пустое, выскобленное. То, ради чего он тащил своих к Мостам, ради чего спорил и гнул свою линию, рассыпалось на этой дороге.

А вот двое его людей ещё не видели. И потянулись к биноклю — оба разом.

Лысый оказался быстрее. Выхватил оптику, припал к ней. Несколько секунд смотрел, потом резко опустил и выругался сквозь зубы — длинно, грязно. А когда очередь дошла до студента, того и вовсе заклинило.

Он смотрел в бинокль дольше всех. Его руки задрожали, очки сползли на кончик носа, но он даже не попытался их поправить. Вдруг он резко отшвырнул бинокль в траву, схватился за винтовку Зыкова и начал судорожно вскидывать её. Скорее всего, он даже не знал, как ею пользоваться.

— Надо… — голос его сорвался на фальцет. — Надо их отбить! Там же свои! Они же их убьют!

Он вскочил на колени, пытаясь вскинуть винтовку в сторону дороги.

Я не успел среагировать — это сделал Сидоров. Он просто бросился на студента, сбивая его с ног, вжимая в землю. Лысый тут же навалился сверху, выворачивая тощему парню руки.

— Сдурел, очкарик⁈ — шипел боец прямо ему в лицо, брызгая слюной. — Всех нас положишь!

Студент бился, мычал, дёргался. Он не слышал. В нём словно прорвало плотину, и теперь наружу рвалась та самая белая, слепая ярость, которая заставляет людей бежать на пулемёты.

— Пусти! Пусти, сволочь! Они же людей убивают! — хрипел он, захлёбываясь слюной и слезами. — Там же красноармейцы! Мы должны…

— Заткни его! — прошипел я, обращаясь к Сидорову.

Но лысый отреагировал быстрее. Он замахнулся и приложил студенту по затылку. Не сильно, но хлёстко. Парень обмяк, захрипел, замотал головой, но дёргаться перестал. Только плечи его сотрясались от беззвучных рыданий.

И тут наступила тишина… я чувствовал, что тоже, как и студент — могу сорваться. Я за свою жизнь насмотрелся на такие «конвои». Правда, при других ситуациях и раскладах. Я видел такие конвои через оптику «Винтореза». И был бы он здесь…

Откинув мечты, снова глянул на Зыкова. Он так и не шелохнулся — сидел, обхватив голову руками. Дорога на восток для него умерла окончательно. Причём самой страшной смертью.

— Зыков, — я негромко позвал я старшину.