Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 35)

Я затянул ремень, поправил бинокль и посмотрел на своих. Даша прижала кулак к губам, Петя глядел то ли с ужасом, то ли с любопытством. Ганна молча протянула мне трофейный Маузер. Свою Мосинку я отдал Сидорову — «пленнику» нужна винтовка, чтобы было что бросить в кусты. Остальные стволы оставили Даше с Ганной: хоть какая-то оборона.

— Мы вернёмся, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Ждите.

Глава 15

Мы шли на восток, держась оврагов и густых зарослей, подальше от открытых мест. Я впереди, Сидоров — метрах в трёх позади, с моей мосинкой. Тело ещё не отошло после той проклятой гати: горло саднило, в груди застряла сухая жёсткость, ноги переставлялись будто чужие, ватные. Но азарт разведки уже подбирался, глушил слабость. Знакомое дело. Перед делом всегда так — тело сдаётся, а голова, наоборот, проясняется.

Сидоров нагнал меня, пристроился по левую руку.

— Слышь, командир… а вдруг там и правда наши? — сказал он тихо, почти просительно. — Гаубицы-то знакомо бьют. Я этот звук ни с чем не спутаю.

Я не ответил сразу. Просто опустил глаза и кивнул себе под ноги.

Земля у кромки оврага была разбита. Не лошадиными копытами, не одиночным следом беглеца, а тяжёлой колеёй: широкие борозды от скатов, продавленные глубоко, в палец. А рядом, поверх, — частая ёлочка от гусениц. Я присел на корточки, тронул край колеи. Сухая корка, но под ней ещё влажно. Свежее. Прошли недавно.

— Гена, — позвал я негромко. — Подойди-ка сюда. Смотри.

Он подошёл, глянул, нахмурился:

— Ну, проехал кто-то. Может, наши отходили? Технику тянули?

— Наши так не отходят, — я мотнул головой и пальцем обвёл колею. — Видишь, как ровно идёт? Без рывков, не петляет. Тут не бегут, тут едут. По-хозяйски. И не один, и не два — колея в колею, накатанная.

Чуть в стороне, у самого куста, валялся окурок. Я поднял его, повертел. Жёлтая бумага, плотная, не наша махорка в газетном клочке. Рядом — смятая жестянка с непонятными буквами, вылизанная дочиста.

— Консервы жрали, — я кинул жестянку обратно в траву. — И курили с удовольствием. Так враг себя ведёт, когда уверен, что никто его не тронет.

Сидоров молчал. Я видел, как у него ходят желваки. Он хотел поспорить, но спорить было не с чем — следы лежали перед глазами.

А вскоре спорить стало не с чем вдвойне. Сначала — лёгкий гул, ровный, далёкий. Потом он окреп, разложился на звуки: моторы, лязг, скрип, чьи-то голоса. Немецкий говор, отрывистый, спокойный.

Я поднял руку, остановил Сидорова, и мы залегли в кустах у самой кромки. Прижался щекой к холодной, сырой земле, вытащил бинокль, подвёл резкость.

И увидел тракт.

Он был забит. Не колонна — река. Грузовики, нагруженные амуницией и солдатами, шли впритык, борт к борту. Между ними ныряли мотоциклы с колясками — связные, по тому, как нагло обходили строй. Дальше ползли бронетранспортёры, угловатые, серо-зелёные. На обочине, у развилки, стоял регулировщик с бляхой на груди и крутил жезлом, направляя поток, будто на параде. Чуть поодаль торчал ещё один, в каске, с бляхой полевой жандармерии. Прошла санитарная машина с крестом, за ней — кухня на колёсах, дымящая трубой. Пехота шагала по обочинам — серо-зелёные фигуры, согнутые под ранцами, но не измотанные, а бодрые, уверенные. Кто-то жевал на ходу. Кто-то смеялся.

А на развилке, прямо у дороги, стоял аккуратный фанерный щит с латинскими буквами и стрелкой. Немецкий указатель. Они уже размечали эту землю как свою.

За пять минут я насчитал два десятка грузовиков, с полдюжины мотоциклов, четыре бронетранспортёра, три танка где-то в хвосте, ревущих тяжело и сыто. И это было только то, что попадало в стёкла. Поток тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз, и конца ему не было.

— Гена, — шепнул я, не отрываясь от бинокля. — Хочешь верить, что там наши? На, посмотри.

Я протянул ему оптику. Он взял, приник, замер. Я слышал, как у него меняется дыхание — становится коротким, рваным.

— Тут же даже разрыва нет, — наконец просипел он. — Ни на минуту… Я думал, перебежать дождёмся.

— Дождёшься, — отозвался я. — А за этой дорогой ещё одна. И ещё. Вот тебе и переправа, вот тебе и фронт.

Он опустил бинокль и больше не спорил. Просто сжал ремень винтовки так, что побелели костяшки. Злился. Но не на меня — на саму эту реку, на дорогу, на то, что мир оказался не таким, каким он хотел его видеть.

Я уже собирался дать знак отползать, чтобы не торчать тут зря, как в кустах за спиной раздался шорох.

У меня по хребту прошёл холод. Если немец — нам крышка. Что я докажу фрицам? Что нет, вовсе даже не слежу за «своими», лёжа в их форме мордой в землю? Ага, поверят. А если наши — то форма на мне куда хуже любого немца.

Я медленно повернул голову. В двух метрах раздвигались кусты орешника. Сначала показалась голова в пилотке, затем — плечо в порванной красноармейской гимнастёрке. За первым — ещё двое. Они смотрели на дорогу, явно собирались переждать и сунуться через тракт, нас не видели. Но один обернулся.

Замер. Несколько секунд осознавал, кто перед ним. А потом потянулся к ремню на плече, не сводя глаз с моего кителя, — и в руках у него оказалась мосинка.

— Фриц! — прохрипел он своим. — Тут фриц!

Второй, пониже, постарше меня, с бритой головой и шрамом на скуле, метнулся вбок и выхватил из-за пояса нож.

Я не шевелился. Сжимал трофейный маузер, но не поднимал. Любое резкое движение — и он выстрелит. Хотя… вряд ли. Он же понимает не хуже меня: выстрел тут — это вся та живая река на дороге, и через минуту нас будет ловить полк. И всё же палец его лежал на спусковом крючке, и палец этот мог дрогнуть от одного страха.

Я скользнул взглядом по уцелевшей петлице вооружённого. Чёрное сукно, красный кант — автобронетанковые. На просвете — четыре металлических треугольника, «пила». Старшина.

Кричать нельзя. Молчать — тоже как будто нельзя. И всё-таки я выдавил тихое, сквозь зубы:

— Свои! Не шумите!

Бритый не слушал. Он, как и я, понимал, что стрелять нельзя, поэтому шагнул вперёд, занося нож. Лицо не дрогнуло. Для него я был фашистской мразью, и он шёл меня резать, молча и деловито.

И тут на тракте, совсем рядом, взвыл и заглох мотор. Тяжёлый грузовик встал прямо напротив нас, за кустами, метрах в двадцати. Хлопнула дверца. Раздались голоса, ленивые, сытые. Кто-то засмеялся.

Все застыли. Бритый — с занесённым ножом. Старшина — с пальцем на спуске. Я — на земле, в чужом кителе. Один вскрик, один лязг затвора — и нас не станет всех, вместе, и тех, кого я ждал увидеть, и тех, кого хотел зарезать бритый.

Вот тогда подключился Сидоров. Он встал из кустов, плавно, и вскинул винтовку, взяв на прицел старшину.

— Стоять, — Гена говорил еле слышно, но в приказной манере. — Винтовку на землю. И ты, лысый, нож убери. Тихо. Машина в двадцати шагах.

«Свои» зависли. Старшина облизнул губы, переводя взгляд с меня на Сидорова. Бритый замер, но видно было — чуть что, всадит клинок мне в грудь и будь что будет.

Третий, что держался поодаль, медленно поднял руки. Не сдавался — показывал, что без оружия. Щуплый, очень молодой, в разбитых очках с одним уцелевшим стеклом. Гимнастёрка висела на нём мешком, явно с чужого плеча.

«Студент», — подумал я.

И тут он сделал шаг ко мне и заговорил. По-немецки.

— Унтер-офицер, пожалуйста, не надо кричать! (Unteroffizier, bitte nicht schreien!)

Голос дрожал, акцент резал даже мой слух. Он решил, что я немец, что Сидоров — партизан, взявший меня в плен, и выгораживал себя и своих: вот, мол, мы готовы договариваться, только не поднимай тревогу.

Сидоров услышал немецкую речь и напрягся ещё сильнее:

— Сраный фриц, — прошипел он. — Эти, видать, тоже… сволочи! Стас, ты слышал⁈

Грузовик за кустами всё стоял. Голоса не отдалялись. Надо было кончать с этим, и быстро.

— Beruhige dich, — тихо сказал я студенту. — Du hast einen starken Akzent. — Я сделал паузу и добавил уже на родном, чтобы слышали все: — Успокойся. У тебя дикий акцент. И опусти руки, дурак, мы свои.

Студент моргнул. Рот приоткрылся. Он услышал немецкую речь — но не ту, к которой готовился. Слишком чистую, без хрипотцы, без тех оборотов, что вдалбливали ему в его учебном заведении.

— Ты… — он перешёл на русский, запинаясь. — Ты не немец… Но как…

— Тихо! — прошипел я и начал медленно подниматься. — Рот закрой. Хочешь, чтобы нас всех тут положили?

Бритый нахмурился, но нож опустил. Не убрал — опустил.

— Свои⁈ — выдохнул он, и его словно скрутило. Брови сползлись, глаза сузились, уголки рта поползли вниз. — В форме этой мрази⁈ Предатель ты, вот ты кто! Хуже фрица!

— Я свой, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — Вышел из Гродно со своей группой. Форма трофейная, добыта кровью и потом. Надел, потому что шёл на рекогносцировку. А теперь ты мне ответь: кто вы такие?

Грузовик наконец взревел и тронулся. Голоса утонули в общем гуле. Я выдохнул — чуть-чуть.

Старшина опустил винтовку и шагнул вперёд, оттесняя студента и бритого плечом. Заговорил не сразу — сперва долго не сводил с меня глаз.

— Старшина Зыков, — представился глухо, руки не подал. — Пятьдесят седьмой танковый полк. Этих двоих подобрал по пути, — кивок на студента и бритого. — А ты, стало быть, диверсант? Раз форму носишь и по-ихнему лопочешь?

— Разведка, — отрезал я. — Документов нет. Всё мокрое, сгнило.