Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 33)

Я кивнул, хотя даже, не сразу понял о чём шла речь. Холод выбил всё, что только можно было.

— Даша… — выдавил я, чувствуя, что язык заплетается. — Если начнёт бить озноб — не дай мне уснуть! Сидоров… если я отключусь — оборона на тебе. Даша на тебе… лагерь.

Повернулся к Ганне и просипел:

— Веди.

Сидоров и Даша подхватили меня под руки, волоча вперёд, пока я ещё мог переставлять ноги.

Сухой клин оказался пятаком твёрдой земли посреди топи: две корявые берёзы, кусты ольхи, толстый слой старого мха.

Когда мы ввалились туда, я уже не мог идти. Сидоров с Дашей дотащили меня и опустили у ствола. Всё — тело перестало меня слушаться.

Я закрыл глаза и вдруг накатило дежавю. Точно так же во время своей войны, я сидел на промерзшей земле, прижимая к себе раненого бойца, понимая, что я не могу его спасти! Тогда, конечно, ситуация была другая, но беспомощности было тем же: ты делаешь всё, что можешь, и этого всё равно катастрофически мало.

«Только бы не уснуть», — мелькнуло в голове.

Я сжал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы почувствовать хоть что-то и не потерять сознание…

Ребята, тем временем, не теряли ни секунды. Стараясь не уснуть, я цеплялся вниманием за людей и за суету вокруг. Изредка, поворачивал и поднимал голову, показывая, что я ещё жив.

Ганна носилась по участку, собирая сухой валежник и тонкие ветки. Сидоров, не выпуская Маузер, ходил по краю клина, оглядывая окрестности. В какой-то момент подошёл ко мне:

— Если фрицы сунутся, я буду биться до последнего. А ты, командир, не смей отключаться. Слышишь?

Петя и Даша рыли ямы, делали бездымный костёр, как я их учил. Петю трясло сильнее, чем меня. Закончив, мальчишка сбегал к луже и принёс воду в консервной банке: не суетясь, не оставляя следов, слушая тишину.

А Даша опустилась на колени рядом, бережно стянула с меня сапоги, помогла укутаться в плащ. Сняла насквозь мокрые немецкие носки и принялась растирать ступни — сначала осторожно, потом всё быстрее, разгоняя застывшую кровь.

— Терпи, Стас, терпи, — шептала она. — Сейчас согреем. Сейчас всё будет хорошо.

Ноги укутала плащом-дождевиком, держала мою руку в своей, наклонялась, проверяя, не проваливаюсь ли я в ту глухую, манящую темноту.

— Смотри на меня, Стас, — требовала она шёпотом. — Я тут. Мы все тут. Ты не один.

А я её уже не слышал… в глазах начало двоиться, а в голове появились странные мысли, сбивчивые, больше похожие на бред. И отключился.

Даша отошла буквально на минуту, и когда вернулась — Стас спал. Глаза у юноши были закрыты, лицо бледно-серое, да и дышал он рвано. Девушка присела на корточки, потрогала лоб, а Стаса бросало то в холод, то в пот…

Убрав руки от лица, она повернулась к Пете:

— Дай кота.

Петя растерялся, не поняв, что от него хотят, затем молча сунул руку в мешок и вытащил Мурзика. Котёнок пискнул, недовольный. Даша тут же сунула его Стасу за пазуху.

Мурзику, конечно, всё это не очень понравилось, но сильно ворчать кот не стал. Пошипел малость, да вытянулся вдоль живота, урча как трактор.

Но кот за пазухой грел слабо: рубаха на Стасе снова промокла в камышах, а сухого почти не осталось. Только немецкие кителя в вещмешке — те самые, что он велел беречь на маскировку. Даша поджала губы. Сейчас не до маскировки. Она выудила китель унтера, стащила с обмякшего Стаса мокрую рубаху и надела сухое. Война, мародёрство, чужая форма — плевать. Лишь бы согрелся.

— Набери воды, — шепнула Даша Пете.

Думая, чтобы ей сделать дальше, чтобы согреть Стаса, она глянула на Ганну. Та возилась у костёрка, подкладывала ветки в две ямы.

Даша закрыла глаза, попыталась сосредоточиться и прикинуть варианты действий. Она понимала, что каждую секунду Стас терял тепло, и если не успеть, холод доделает то, что не доделал жар. И тут её осенило:

— Ганна, ложись к нему. Не спорь, — Ганна услышала, повернулась и округлила глаза. — Ты сухая, здоровая, ложись к нему вплотную, обними со спины!

— Зачем? — только и спросила Ганна.

— Чтобы тепло удержать!

Даша ждала отказа, но Ганна не стала спорить. Молча встала, подложила плащ с ног Стаса на землю, легла к юноше вплотную и укрылась. Даша помогла укутаться, чтобы не было щелей, и машинально приложила пальцы к шее Стаса — жив.

И тут внутри неё что-то переключилось. Появилась подлая, холодная мысль: а если немцы сунутся — бросить его и спасать остальных? Всех положат из-за одного человека.

И тут вспыхнула картина: Коля отталкивает её и лезет к пулемёту, затихает рокот — и его больше нет. Даша сжала зубы, чтобы не издать ни звука.

«Хватит! Я больше никого не брошу!»

Она выпрямилась, расправила плечи и взяла на себя ответственность за распределение людей. Начала приказывать:

— Сидоров, ты первый в дозоре. Потом я, потом Петя. Держи периметр! Если услышишь врага, сразу же к нам! — Она сняла с груди обмякшего Стаса бинокль и протянула ефрейтору. — Ночью толку от него мало, держись на слух. А рассветёт — пригодится.

Сидоров бинокль взял, но не двинулся. Глянул на Стаса — синего, обмякшего, в чужом кителе — и процедил, не глядя на Дашу:

— Он нас сегодня чуть в топи не угробил. Ведёт-ведёт, а сам падает. — Гена сплюнул в мох. — Места глухие. Оклемается — догонит. А нет — так нет.

Сказал тихо, но Даша услышала каждое слово. И внутри у неё всё похолодело — не от страха, а оттого, что эта же мысль минуту назад ворочалась в её собственной голове.

— Замолчи, — выпрямилась она, и голос вышел жёстче, чем она от себя ожидала. — Без него ты бы на той гати остался лежать. Иди в дозор. Это приказ.

Сидоров медленно повернул голову, посмотрел на неё — девчонку, медсестру, — будто проверял, всерьёз ли. Она не отвела взгляд. Что-то в нём дрогнуло. Он повесил бинокль на шею, сжал Маузер и пошёл к краю клина. Злой. А может — пристыжённый. Кто ж его знал.

— Петя, — она повернулась к мальчишке, — ты набрал воду?

Ответом был короткий кивок.

— Тогда, грей её, но не доводи до кипения! Она должна быть тёплой, а не горячей. Понял?

Петя кивнул, и тут же кинулся выполнять приказ. Глаза у мальчонки были круглые, он явно опасался за здоровье Стаса, но руки уже тянулись к костру. Он подкладывал ветки, следил за огнём, и изредка бросал косые взгляды в сторону командира.

Даша уселась возле Стаса. Роль «грелки» она на себя не взяла — её дело поить, растирать, менять тряпки, ловить каждый вдох. Греть телом — это работа для Ганны.

Я открыл глаза и сначала вообще ничего не понял. Над головой было серое небо, без солнца, без облаков… да и ветерок был еле-еле заметным. Повернул голову и тут же мышцы шеи дали о себе знать: ныли, тянулись. Но это была хорошая боль, которая означала, что я жив.

Я лежал на чём-то относительно мягком, на старом мхе, наверное. Сзади меня, плотно прижавшись к спине, кто-то лежал и дышал в шею… а у живота, прямо под бельём, лежал Мурзик. Он отреагировал на моё пробуждение, выпустив мелкие когти, потянулся, и дальше засопел.

Замечательным было то, что меня больше не знобило. Ещё вчера холод доводил до бреда, а сейчас тело было просто уставшим — ватным, слабым, но меня не трясло.

В горле саднило, в груди было сухо и жёстко. Обычное дело после такого перехода: промок, промёрз, перегрелся, снова промёрз. Классика полевого ОРВИ. Ничего смертельного, если вовремя принять меры.

Я повернул голову, привстал на локте и увидел, что рядом со мной лежала Ганна. Её рука лежала на моей груди, под плащом накидки.

Ганна словно почувствовала, что я проснулся. Вздрогнула — и тут же, будто обожглась, отдёрнула руку с моей груди, откатилась на мох и села, натягивая плащ на плечи. Поджала губы и отвернулась. Будто не она всю ночь грела меня собой, а её к этому принудили, и теперь ей было неловко до злости. Я не стал лезть с благодарностью — только хуже сделаю.

Натянуто улыбнулся в ответ, перекатился на спину и через усилие сел, опираясь руками о мох. Голова закружилась, но эта слабость была нормальной.

Только теперь я заметил, что одет в чужое: серо-зелёный немецкий китель унтера, тот самый, что лежал в мешке. Значит, ночью переодели — своё было насквозь мокрым, а это хоть и вражеское, зато сухое.

Тут же взгляд зацепился за Дашу, которая сидела неподалёку от нас. Она спала, примостив голову на колени. Рука сжимала жестяную крышку, согнутую в подобие ложки.

«Хм, поила меня этим, — пронеслась догадка в голове. — Странно, я даже не помню этого… сколько же я так пролежал?»

Когда я начал вставать, Даша проснулась. Она вскинула голову, растерянно посмотрела на меня, и, когда смогла сфокусировать зрение и когда поняла, что я пришёл в себя, как мне показалось — заплакала. При этом, не издавала звуков.

Я же, хотел сказать что-то пафосное, громкое, но не вышло. Понимал, что они меня спасли…

— Спасибо, — хрипло сказал я. Голос саднило. — Я это… буду помнить.

Ганна чуть кивнула, отводя взгляд. Даша слабо улыбнулась и начала вставать.

Команда справилась без меня: выставлен дозор, прогорел костёр, мы были живы. Сидоров стоял, вжавшись в куст ольхи, с биноклем. Петя засыпал ямы землёй и мхом, заметая следы.

— Как ты? — Даша подползла ближе, потрогала мой лоб своей прохладной ладонью. — Температуры вроде нет.

— Жить буду, — выдавил я, пытаясь разогнать остатки дурноты. — Воды, пожалуйста…

Пока я пил тёплый, чуть сладковатый отвар из заваренных Дашей трав, голод скрутил живот так, что аж в глазах потемнело. Девушка сунула мне в руку кусок сухаря. Я грыз его — голод не утихал, но всё же становилось легче.