Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 32)

Я только кивнул. Холод прорвался сквозь адреналин, и меня начало трясти. Я попытался сжать кулаки, чтобы унять дрожь, но пальцы всё ещё плохо слушались.

Даша подошла ко мне, опустилась на колени. Помолчала, подняла голову и посмотрела на меня. Я был уверен, что она спросит: «Зачем ты это сделал?», — но нет. Вместо этого она прошептала:

— Тебе бы найти что-то сухое… ты весь синий!

Петя стоял чуть поодаль, прижимая к себе мешок с Мурзиком. Кот мяукнул, и этот звук показался мне до нелепого обыденным посреди всей этой смерти. Мальчик смотрел на тела немцев, на кровь и вскоре его вырвало.

Когда, наконец, до меня дошло, что нужно раздеть фрицев и переодеться в сухое, я встал. Покачиваясь, направился к унтеру и на миг застопорился у «шлагбаума». Там стояла Ганна, всё ещё сжимая в руках берданку. Её взгляд был прикован к унтеру. Не знаю, о чём именно она думала, но вскоре её отпустило. Она повернулась и заговорила:

— Я… я думала, что они тебя увидели, — прошептала она. — Если бы всё сложилось иначе…

— Что сделано, то сделано, — тихо сказал я. — Но нам повезло. Очень повезло.

Сидоров тем временем обыскивал немцев. Он стянул с одного подсумки, проверил карманы. Потом поднял МП-40, осмотрел, передёрнул затвор.

— Патроны есть, — сказал он, не глядя на нас. — Что дальше?

— Берём всё, что может пригодиться, — я кивнул на оружие, подсумки. — Патроны, еду, если есть. И уходим, пока не пришла смена. Но сначала я переоденусь. А то помру от пневмонии.

Ефрейтор коротко кивнул и пошёл искать одежду.

Даша в это время помогла мне снять телогрейку, ибо мои пальцы не слушались.

— Стой смирно, — шепнула Даша, начиная растирать мою кожу на груди. — Сейчас согреешься.

Я кивнул, не в силах даже слова выговорить. Зубы стучали так, что, казалось, вот-вот раскрошатся.

Сидоров раздел одного из фрицев. Стянул с рядового нательное бельё, а затем с удивлением вытряхнул из сапог шерстяные носки с подшитой подошвой — портянок у фрицев не оказалось. Нашёл сапоги моего размера.

Нательное бельё оказалось чуть великовато, но зато оно было сухим! Даша снова помогла мне — на этот раз с носками и сапогами. И пока я переодевался, Сидоров продолжал собирать трофеи.

— Гена, — окликнул я, натягивая сухую рубаху. — Мундиры тоже сними. С унтера и вон с того, что покрупнее.

Сидоров замер с подсумком в руках.

— Стас, ты сдурел? В немецком тряпье нас же свои первыми и положат, спрашивать не станут.

— Может, и положат, — я кивнул на убитых. — А может, оно нам жизнь спасёт. Сворачивай. Пригодится.

Он сплюнул, но спорить не стал. Стянул с унтера серо-зелёный китель, потом мундир с рослого рядового, свернул и сунул в вещмешок. Туда же отправились фуражка и ремни.

Когда меня перестало трясти и я ровно стоял на ногах, вернулся ефрейтор.

— Сухпаёк нашёл, — буркнул он, открывая найденный вещмешок. — И фляга. Полная.

Он протянул флягу мне. Я открутил крышку, сделал глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но я выпил половину, не отрываясь.

Даша тем временем подобрала два плаща-дождевика: плотные, тёплые, без всяких свастик. Один она накинула мне на плечи, второй свернула и сунула себе под мышку.

По итогу у нас было четыре винтовки Mauser 98. Но тащить все четыре было бессмысленно: лишние килограммы могли нас замедлить. После короткого совещания решили взять только две: одну вручили Ганне, вторую — Сидорову. А вот оставшиеся две на гати бросать было нельзя: найдёт смена — будет им вооружение. Я велел Гене вытащить затворы. Весят они немного, а без них маузер — просто деревянная палка. Затворы сунули в вещмешок, а пустые винтовки с плеском утопили в топи.

Трофейный МП-40 с патронами забрал Сидоров. Старый, пустой, мы тащили с собой зря, бросать его не стали, вдруг ещё разживёмся патронами и магазинами.

Дарье достался трофейный вальтер, который я забрал у мёртвого унтера. К нему была дополнительная обойма. Ещё отыскались патроны россыпью.

С пояса унтера я снял и кожаный планшет. Внутри прощупывалась сложенная карта и какие-то бумаги — разглядывать было некогда, и я просто перекинул ремень через плечо. Разберусь на привале.

Свой вальтер, что дал осечку, — я ещё до переодевания подобрал с настила, обтёр о штанину и сунул за ремень: просохнет, вычищу, должен ожить. Так что у меня остались мой вальтер и мосинка. Вещмешок оттягивал плечо двумя маузеровскими затворами и мокрой телогрейкой, а в подсумке к мосинке лежала всего одна обойма. Меня подмывало взять трофейный карабин — к нему патронов навалом, — но я покрутил в руках родную трёхлинейку и оставил. Чужой прицел, балансировка, непривычный ход затвора — на войне это может стоить жизни. Своё роднее, мышечная память не подведёт, была бы пуля.

Петя получил немецкий нож. Я, если честно, думал, давать ли ему винтовку или нет, но после короткого разговора с Геной понял, что мальчишке винтовка не пригодится. Не сейчас. Он не готов.

Но самой главной добычей был бинокль унтера. На левом корпусе — чёткая гравировка: «Dienstglas 6×30». А чуть ниже — код производителя, выдавленный мелко, почти незаметно: «cag».

— Шесть крат, тридцать миллиметров, — пробормотал я, подкручивая центральный винт. Ход был тугой, но плавный, механизм не закис, не люфтил. — Как раз для тумана.

Приложил окуляры к глазам, поймал кусок гати впереди, и туман сразу стал не таким непроглядным. Проступили детали: гнилой край бревна, мох, прилипший к доскам, тёмная полоса воды у настила. Я медленно повёл биноклем влево, потом вправо — ничего, только ряска да камыши. Но теперь я мог видеть дальше, чем на пятьдесят шагов.

Мы собрали всё, что могло пригодиться. Гильзы, которые Сидоров и Ганна тщательно сгребли с настила, выкинули в топь, чтобы не оставлять следов. Тела немцев тоже столкнули в воду: если сюда нагрянет смена, пусть думают, что их товарищи просто исчезли. Пусть гадают. Сидоров растоптал тлеющий костёр, сбросив угли в жижу, а самые крупные пятна крови на досках мы замыли болотной водой и затоптали грязью. Идеально следы не скрыть, но, чтобы понять, что здесь был бой, смене придётся хорошенько присмотреться.

Когда закончили, я снова поднял бинокль. Прошёлся по кромке леса, по камышам, по дороге. Ничего.

— Идём, — выдохнул я. — Держимся вместе. Если услышите мотоцикл — сразу в камыши. Поняли?

Все кивнули. Даже Петя. Но вот только стоило нам пройти первые метров сто-сто пятьдесят, как мы услышали нарастающий гул мотоцикла. Близко…

Глава 14

Гул нарастал — близко, по гати, с той стороны, откуда мы только что ушли.

— В камыши! — выдохнул я. — Живо.

Повторять не пришлось. Группа повалилась в тростник, и я вместе со всеми сполз в холодную жижу, вжался лицом в стену камыша. Вода обхватила грудь, и тело тут же снова заколотило — адреналин боя выгорел, держать меня стало нечему. Я стиснул зубы, чтобы они не стучали: в такой тишине стук слышно за десять шагов.

Мотор не пёр на нас. Он то взвывал, то падал до холостого, то снова взвывал. Фриц не гнался, а искал. Полз по настилу, останавливался, газовал, слушал.

Я лежал, не двигаясь, и считал про себя. Рядом затаила дыхание Даша, окаменел в тростнике Петя, прижимая мешок с Мурзиком. Только бы кот не подал голоса. Только бы.

Мотор смолк.

Тишина навалилась такая, что я слышал, как капает вода с листа камыша мне на затылок. И в этой тишине мешок у Пети дрогнул. Мурзику не понравилась холодная жижа, он завозился, набирая в грудь воздух для возмущённого «мяу». Я к нему не успевал. А Петя успел: вжал ладонь в горловину мешка, прямо коту на морду, придавил. Кот впился в руку когтями и зубами — я видел, как у мальчишки перекосило лицо, как на запястье выступили тёмные капли, — но он не охнул. Только зажмурился и держал, пока кот не сдался.

А потом — голоса. Немецкий говор, резкий, отрывистый. Я не разбирал слов целиком, но два выхватил: «искать» и злое, протяжное «найти».

Значит, дошли. Увидели застиранную кровь, перемешанную грязь — поняли, что здесь была бойня. Выстрелы тоже слышали, но «своя» смена не отзывалась — это их насторожило.

Я медленно выдохнул в ладонь. Собак у них вроде нет — иначе бы нас уже взяли. Но немец дотошный: по следам в грязи пойдёт, как по писаному. А наследили мы знатно. Одно спасало — не сразу они поймут, в какую сторону мы свернули с гати.

Назад нельзя — там они. Сидеть нельзя — околеем в воде. Оставалось одно: уходить, и быстро. Кто первый: они по нашему следу или мы — к спасительному лесу. Мы двинулись, углубляясь в болото.

Минут через тридцать сбоку подошёл Сидоров, матерясь сквозь зубы. Устал не меньше моего, но держался. Обогнал Дашу, притормозил, и в спину донеслось:

— Командир, ты сейчас сам ляжешь. Остынь, а?

Даша поддержала его:

— Это уже опасно, — она говорила шёпотом, но интонация была такая, словно она паниковала. — Стас, ты слышишь меня? Так нельзя!

«Понятно, что нельзя, — подумал я. — Выбора-то нет.»

Хотелось рявкнуть: идём дальше! Но из горла вырывался только хрип. Скулы сводило, ноги подкашивались, а в голове ворочалась глупая мысль — просто лечь.

И тут меня обогнала Ганна. Она видела, что я вот-вот рухну, и перехватила инициативу.

— Стас, я знаю дорогу, — бросила она. — Выйдем на сухой участок, подальше от чужих глаз!

— Куда…

— Там, сухой клин… за двумя берёзами, — бросила она, указывая куда-то вбок. — Я поведу! Там низина! Ветер с болота тянет — так что запах собьёт. И если немцы пойдут по нашему следу, то не найдут!