Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 29)

И в этот момент Даша повернулась к кустам у обочины, метрах в десяти от нас.

— Там… кто-то есть, — прошептала она.

Я прислушался, но ничего не услышал. И только было собрался сказать, чтобы мы уходили, как Даша сделала шаг в ту сторону.

— А ну стой! — прошипел я, но она меня не послушала.

Она рванула к кустам, раздвинула их и ахнула. Я подскочил к ней, рывком оттаскивая назад, но потом сам увидел.

Наполовину зарывшись в грязь, на спине лежал красноармеец. Молодой парень, почти мальчишка, грязный и… как мне показалось, синий. Но, к слову, живой. Только вот его гимнастёрка на животе была пропитана кровью, а сам живот неестественно вздулся.

Дыхание было прерывистым, свистящим, с каждым вдохом из раны на боку выходили зловонные пузыри газа.

Даша опустилась рядом с ним на колени и начала щупать пульс.

— Ранение в живот, — сказала она тихо, как будто самой себе. — Очень тяжёлое. Проникающее…

Она открыла санитарную сумку, начала доставать бинты, но я, осмотрев бойца, резко осадил медсестру.

— Нет, уже не поможешь.

Даша замерла, непонимающе уставившись на меня.

— Что?

— Перематывать бессмысленно. Потратим бинты впустую.

В этот момент солдат пришёл в себя. С трудом открыл глаза, посмотрел сначала на Дашу, потом на меня и прошептал:

— Пить… — хрипнул он, пытаясь поднять голову. — Воды… сестричка… пить…

Голос был таким слабым, что у меня самого внутри всё сжалось. Но пить ему было нельзя.

— Воду ему нельзя давать, — тут же сказал я. — Если он попьёт, он умрёт в агонии, — процедил я, глядя на умирающего. — Поняла?

Даша сжала в руке флягу, которую только что сняла с пояса.

— Стас… может, хоть глоток? Он же мучается! Как можно…

Я резко схватил её за локоть и отвёл на несколько шагов в сторону — за край окопа, где нас не слышал солдат.

— Даша, послушай меня спокойно, — заговорил я уже тише, но твёрдо. — При таких ранениях вода попадает прямо в брюшную полость. Вызывает перитонит, сепсис. Это усилит боль так, что он будет кричать, пока не умрёт! Пойми, это не милость, это садизм. Мы не можем так с ним поступить.

Она отвернулась, плечи её дрожали.

— Но он же просит… Он страдает…

— Знаю, — я положил руку ей на плечо. — Но мы не можем ему помочь. Мы можем только не делать хуже. Пить ему нельзя. А вот губы смочить — можно. Намочи тряпку и протри ему рот. Глотать не давай, просто смачивай. Хоть так полегчает.

Даша заморгала, словно до неё не сразу дошло. Потом кивнула, торопливо смочила из фляги край бинта и вернулась к бойцу. Я шёл следом.

Мы подошли к нему. Он всё ещё был в сознании, смотрел на нас мутным взглядом. Даша опустилась на колени, осторожно провела влажной тряпицей по его потрескавшимся, запёкшимся губам. Раз, другой. Солдат судорожно облизнул их, и в его глазах мелькнуло что-то вроде благодарности. Свободной рукой он слабо сжал её пальцы.

— Сестричка… — прошептал он. — Не уходи… посиди со мной… немного…

— Конечно, — тихо ответила она, снова смачивая ему губы. — Я здесь. Я с тобой.

Боец прикрыл глаза, отдышался. А потом, словно это облегчение развязало ему язык, заговорил. Тихо, толчками, между вдохами:

— Немцы… на восток ушли… колонной… там, — он едва качнул головой. — А на юг… через болото… гать старая есть… по ней уходить надо… не по дороге…

— Тихо, тихо, не трать силы, — Даша вновь поднесла тряпицу к его губам.

Но он уже сказал, что хотел. Грудь его заходила реже, прерывистее. Через минуту дыхание затихло совсем. Грудь дёрнулась в последний раз и замерла. Выдох вышел длинным, с присвистом, и наступила тишина.

Даша всё ещё держала его руку, будто надеясь почувствовать слабый пульс. Я молча положил ладонь ей на спину. Над полем боя повисла тяжёлая, оглушительная тишина. Девушка заплакала беззвучно, сотрясаясь всем телом, и медленно потянулась, чтобы закрыть мертвецу глаза.

Ганна, которая стояла сзади нас и молчала, вдруг подошла к Даше и опустила руку ей на плечо. Она смотрела на убитого солдата, на его разорванную гимнастёрку, и её кулаки продолжали сжиматься.

Петька стоял в стороне, вжав голову в плечи, прижимая к себе мешок с Мурзиком и сухарями. Гена старался не смотреть на труп.

Я молча наблюдал за ними, оценивая состояние своей команды. Понимал, к чему всё идёт…

Похороны.

Только вот похоронить этого бойца — значит потерять драгоценное время. Выкопать могилу в этой земле — минимум час. А если немцы пойдут следом?

Но и оставить тело на дороге было бесчеловечно…

«Твою же мать… и что делать?»

Ганна заговорила первой. Она подняла голову, повернулась ко мне и прошептала:

— Мы должны похоронить его… И остальных. Ты посмотри, посмотри, сколько здесь полегло!

Даша, всё ещё размазывая слёзы и грязь по лицу, кивнула.

— Да… хотя бы всех в одну могилу… Мы не можем их вот так… бросить…

Да, не можем, но выбора другого у нас просто не было! Понимая, что я должен сказать правильные вещи, вздохнул и начал:

— У нас нет времени. Если немец идёт следом, мы тоже умрём. И какую пользу мы принесём нашей Родине? А? Я понимаю, как это звучит, но солдат умер, ему уже плевать, похороним мы его или нет. А мы — должны жить! Понимаете? Мы должны принести пользу.

— Как ты можешь так говорить⁈ — вскинулась Даша, но сил на истерику у неё не осталось. Только пустая обида.

И тут где-то далеко, на западе, в небе зародился тягучий гул. Низкий, ноющий, ни с чем не спутаешь. Самолёты. Я задрал голову и среди серых облаков разглядел их: горстка тёмных точек ползла высоко над лесом. Шли стороной, не к нам, но звук этот будто придавил всех к земле. Петька тоже вскинул лицо к небу, Гена напрягся, а Даша осеклась на полуслове.

— Слышите? — тихо спросил я. — Вот вам и ответ. Через пол часа тут может быть кто угодно.

Я посмотрел на Дашу, потом на убитого.

— Забираем патроны, — скомандовал я, стараясь не делать паузы. — Оставляем тело. Позже, если выживем, вернёмся. Пообещаю вам, мы вернёмся и похороним его. Но не сейчас. Ганна, — я повернулся к местной девчонке. — Ты помнишь дорогу к гати?

Ганна коротко кивнула, а выражение её лица было… понятным. Она была недовольна моим решением.

— Да. Я помню. Там старая тропа, по ней дедушка лесников водил. Она выведет к южным хуторам.

А затем она выпрямилась, сунула фляги в сумку и резко сказала:

— Дай мне винтовку.

Я изогнул бровь.

— Зачем?

— Я хочу мстить, — процедила она сквозь зубы. — За дядю. За тётю. За него, — она кивнула на убитого солдата.

Началось… Понимая, что скоро будет конфликт, я предпринял попытку успокоить девушку. Я шагнул к ней и посмотрел в глаза.

— Я дам тебе оружие, — спокойно сказал я. — Но только тогда, когда будешь готова! Сейчас ты будешь палить из-за злости, а не ради того, чтобы выжила группа. Понятно? Выберемся и обсудим.

Ганна сжала губы, но кивнула. Хотя по выражению её лица мне показалось, что смотрела она на меня как на говно после моих слов.

— Поняла, — хрипло ответила она.

Я окинул взглядом команду. Даша всё ещё стояла на коленях рядом с мёртвым солдатом, но уже не плакала. Петька переминался с ноги на ногу, прижимая к груди мешок с Мурзиком и сухарями.

— Петька, — позвал я, стараясь говорить мягче. — Подойди-ка сюда.