Дмитрий Лазарев-Наумов – Жнец душ: 40 дней (страница 3)

Прошло какое-то время. Лёжа на спине с закрытыми глазами, я пытался дать оценку увиденному сегодня, объяснить себе и оправдать Олежека за испорченную им стену. Видимо, через своё творчество он сделал какой-то вывод и пришёл к определённому решению. Связь между ним и его гвоздём очевидна, и цель, которую он себе поставил, может вылиться во что-то страшное и нести в себе вызов окружающим. Олежек, как и я, ни с кем не общается и не дружит. Постоянно находится на своём спальном месте с накрытой головой, целиком и полностью доверяет лишь одному себе и маленькому кусочку металла, который выражает волю и мысли своего хозяина. Я же, после увиденного, приобрёл некое недоумение, чередующееся с сомнениями и выливающееся в растерянность. Почему, скрывая свой рисунок от окружающих, мне, напротив, демонстративно дал понять, чтобы я наблюдал? Что значит схематичный человечек и множество таких же, маленьких без лиц, у кроватей? Почему они зачёркнуты, а многократная подпись «Олег», наоборот, подчёркнута? Где мой лечащий врач? Где мать? От большого количества вопросов в моей голове, я на минуту открыл глаза и кинул взгляд на часы, стрелки которых приближались к отметке 21:59.

Моё имя – Кай, и я никуда отсюда не делся. По-прежнему наблюдаю за окружающими меня людьми с третьей кушетки в первом ряду и пытаюсь найти ответы на огромное количество вопросов, которые генерируются в моей беспокойной голове. Далее – сон и новый цикл нового дня с новыми чувствами новых для меня людей.

Очередное утро, наступившее в 06:00 для меня и всех остальных пациентов в этих обшарпанных стенах, напоминавших атмосферу из фильма ужасов, обещало познакомить меня с очередным местным жителем. Основная масса больных не представляла никакого интереса, и поэтому, лёжа на кровати, я смотрел по сторонам в поисках любопытного субъекта. Время постепенно приближалось к завтраку, проходящему довольно поздно, в районе десяти часов, а индивида, который привлёк бы моё внимание, так на горизонте и не возникало. В той части больницы, где размещена столовая, начал кучковаться медперсонал и готовиться к раздаче какой-то каши и чая. Так как последний, вчерашний, прием пищи (а именно – ужин) был очень давно, и с тех пор прошло порядка шестнадцати часов, голодные пациенты толпились в ожидании еды, как зомби при жажде мозгов. Учитывая, что и внешне многие были с ними схожи. Пока в моем животе безудержно урчало, по полу мимо меня кто-то проползал в сторону огромного светлого окна, которое территориально находилось за моей головой и за третьим рядом кроватей. Этот некто совершал движения на карачках довольно медленно, аккуратно, видимо, желая остаться незамеченным. Передвигаясь, как хищный зверь, достиг окна, резким прыжком вскочил на подоконник и с размаху выкинул майку, потом, посмотрев на руки, выбросил тёмные штаны и вдогонку, без зазрения совести, швырнул чёрные семейные трусишки. Вся одежда наглядно повисла на ветвях берёзы и при взгляде в окно напоминала пиратский корабль с рваными парусами после шторма. Пациент, совершивший этот поступок, не торопился слезать с зарешёченного окна, а лишь, слегка наклонив голову, пустил бурно журчащую струю, которая, минуя решётку, с шумом Сочинского водопада оказалась внизу.

– Захар! Ты опять отвязался! Слезь живо с окна! – крикнул санитар, стоящий у кровати Захара и собирающий с неё вязки, на которые тот был прификсирован.

Голый человек не спеша развернулся и предстал моему взору. Захаром оказался мужчина лет тридцати, с довольно хорошо прорисованными мышцами и с ходу напоминающий древнейшего человека: грубое лицо с широким приплюснутым носом, тяжелая нижняя челюсть с приоткрытым ртом, низкий, покатый лоб, глубоко и близко посаженные глаза с нависающими бровями. В далёком прошлом он учился в обычной средней школе, как и все. Получал хорошие оценки и зубрил стихи на английском языке. Мать отдавала его в различные спортивные секции, такие как лёгкая атлетика, биатлон. Нагрузка, видимо, повлияла на его иммунитет, и организм хватанул какой-то вирус, оказавший воздействие на мозг. Начался упадок умственных и мыслительных возможностей. После этого школьник Захарка необратимо превратился в вечного пациента психиатрической больницы, которого за непредсказуемость и дефилирование голым по отделению фиксируют к кровати. Долгие годы пребывания в диспансере научили его аккуратно снимать с себя вязки и решать всякие жизненные проблемы, типа сходить на окно по-маленькому. Налицо явная деградация ума, но при этом разум не покинул его голову окончательно. Речь Захара больше похожа на отдельные и не связанные между собой слова, произносимые чуть громче шёпота и, в целом, воспринимаемые здоровыми людьми как бред. Беседы ведёт исключительно сам с собой и, скорее всего, видит что-то, чего нет на самом деле, то есть галлюцинации.

Захар сполз с окна и походкой обезьяны направился в толпу пациентов, дождавшихся завтрак и усаживающихся на лавочки за столы, на которые медперсонал уже расставил тарелки с какой-то пищей. Он подошёл к одному из таких, взял порцию пшённой каши без ложки, развернулся и сел на корточки на пол у стены, рядом с умывальником, которым никогда не пользовался. Мимо проходил больной старшего возраста. Бросив взгляд на Захара, и обойдя его, он направился к окошку раздачи пищи и сказал:

– Можно мне, пожалуйста, положить сардельку без каши и чай, а чуть позже передачу от родственников поем.

Повариха отвлеклась от своей работы, круглыми глазами посмотрела на пациента и недоумённо произнесла:

– У нас нет никаких сарделек!

– Как нет! Вон у него в тарелке! Что вы мне голову морочите! – возмутился больной, ткнув пальцем в сторону Захара, и сразу осёкся.

Сарделек в меню действительно не было, и зря он повысил голос на женщину. Просто мой новый знакомый сел на корточки, поставил тарелку на пол, а свой болт, слегка охлаждённый у окна, аккуратно расположил в тёплой каше.

Его отчуждённость и замкнутость, не позволяющие контактировать с другими людьми, заставили по-другому искать источники тепла и уюта. Полная незаинтересованность в происходящем вокруг него и безразличное отношение к жизни привели в психушку, в которую близкие, видимо, давно забыли дорогу. Может, им самим неловко за то, что их родственник перестал испытывать стыд и всё время раздевается догола, а вещи размещает на дереве. Быть в социуме в кругу себе подобных Захару скучно и неинтересно, и с каждым днем он становится всё более равнодушным и отстранённым. Болезнь сделала его холодным по отношению к самому себе и не позволяет получить тепло от окружающих его людей. Она познакомила его со своей сестрой по имени бессонница, которая никогда не позволит подвергнуть сомнению их совместно созданный мир, в котором есть место только для одного человека. Мои наблюдения за ним помогли сделать некоторые выводы, например, что одежду Захар с себя скидывает по причине явного неудобства в области груди, возле сердца. Как будто что-то или кто-то давит, либо мнёт, вызывает хрипоту. Его постоянные круговые движения руками в области груди ни к чему хорошему не приводят и облегчения не доставляют.

Наступил вечер, и я, не обращая внимания на часы, которые постоянно отсчитывают чьё-то время в нашем психиатрическом отделении, отвернулся к стене и предсказуемо уснул, потому что догадался и так… 22:00.

Ночь, как мне показалось, пролетела мигом, и, возможно, я даже видел какие-то сны, которые меня совсем не навещали за то время, что провожу в своей кровати в первом ряду. Чувство было такое, что с наступлением 06:00 я стал испытывать приятные ощущения, некою приподнятость духа и небольшое оживление на фоне того, что сон позволил мне выспаться и на время позабыть ту меланхолию, которая не выходила у меня из головы. Учитывая, что развлечений вокруг меня – малое количество и в скудном качестве, искренне надеюсь, что новый день принесёт мне более позитивные часы и возродит во мне неподдельный интерес к жизни. Мне казалось, что даже обстановка вокруг способствовала тому, чтобы мои ожидания чего-то позитивного – сейчас и, возможно, в будущем – оправдались и привели меня в восторг от предвкушения счастья. В окно пробивалось яркое майское утреннее солнце, освещая наши убогие стены и потолок, а также согревая мои ступни. Казалось, будто находишься на песчаном пляже, там люди никуда не спешат, а только вялятся и верят в бесконечность данного момента, приносящего наслаждение и принятие самого себя таким, каков есть. Больные, пребывающие в постоянном брожении, перестали меня раздражать и вызывать во мне чувства презрения и брезгливости, по крайней мере, в своём большинстве. Моё настроение, можно сказать, было приподнятым, и лицо, скорее всего, выражало слегка заметную улыбку. Блаженствуя в лучах нашего светила, не заметил, как на мою постель со стороны ног буквально свалился человек с круглыми очками на носу. Вёл он себя очень даже оживлённо и раскрепощённо, без каких-либо намёков на неудобства, которые, возможно, он мог мне создать. Речь его была немного торопливой, но весьма уверенной, располагавшей к дальнейшему общению.

– Я очень сильно извиняюсь за свою неожиданную, как для вас, так и для меня, посадку, но двигаться ровно и без ДТП за последнее время разучился. Вот болтаюсь тут, ползаю, держась за стеночки, пыль местную обтираю. Меня, кстати, Сергей зовут, но эти ненормальные из отдела кадров на заводе по производству каких-то безделушек называют меня Аркадий, потому что фамилия Райкин, прииидууурки. Ничего, что я тут «зацепился якорем» и монологом занялся? – спросил мой новый знакомый, которому я одобрительно кивнул с намеком на то, что можно продолжать, только надо поднять пятую точку с моей ноги.