Дмитрий Ланецкий – Олеся против стаи: Куприн о любви, свободе и жестокости общества (страница 8)

Такой механизм удобен, потому что снимает ответственность. Если виновата ведьма, не нужно думать о бедности, грубости, невежестве, насилии, зависти, бессилии. Не нужно видеть, как сама деревня производит страх. Не нужно признавать, что люди могут быть жестокими без вмешательства нечистой силы. Достаточно указать на чужую старуху.

Мануйлиха становится хранилищем того, что деревня не хочет знать о себе. Она как темное зеркало: в ней люди видят не ее, а собственные страхи. Ее обвиняют в связи с темными силами, потому что так легче не замечать темноту внутри самой общины. Ее называют опасной, потому что опасность, исходящая от большинства, должна быть скрыта. Когда все боятся одной старухи, меньше видно, что одна старуха вынуждена бояться всех.

Куприн тонко показывает эту перевернутость. Мануйлиха и Олеся считаются угрозой, но реальная физическая опасность исходит от деревни. Их боятся, но именно им приходится скрываться. Их называют нечистыми, но именно «правильные» люди способны на травлю. Их вытесняют за пределы нормы, но норма в критический момент раскрывается как жестокость. В этом один из главных нравственных ударов повести: общество часто объявляет злом того, кого собирается безнаказанно обидеть.

Фигура ведьмы особенно удобна для коллективной агрессии против женщины. Ведьма в народном воображении — женщина, чье знание не одобрено мужчинами, чья старость не обезврежена покорностью, чья речь не смиренна, чье одиночество не выглядит слабостью. Она словно выходит из-под привычного контроля. Ее нельзя пристыдить как молодую девушку, нельзя поставить на место через мужа, нельзя легко подчинить через хозяйственную зависимость, если она уже живет отдельно и привыкла обходиться малым. Остается объявить ее опасной.

В Мануйлихе деревня наказывает не только предполагаемое колдовство. Она наказывает женщину, которая слишком долго выживала без разрешения.

Жесткость как форма памяти

У Мануйлихи неприятный характер, если смотреть поверхностно. Она может быть подозрительной, корыстной в мелочах, раздраженной, неприветливой. Но в литературе важно спрашивать, откуда у характера такая форма. У старой изгнанницы нет причин быть обаятельной. Обаятельность нужна тем, кто рассчитывает на принятие. Мануйлиха на принятие уже не рассчитывает. Ее задача — продержаться.

Жесткость старого человека часто состоит из бывших ран. Когда-то человек пытался объяснять, просить, быть мягче, надеяться, что его поймут. Потом понял, что понимания не будет. После этого речь становится короче, взгляд тяжелее, доверие дороже. Мануйлиха живет именно в такой поздней стадии. Она уже не пытается нравиться деревне. Возможно, она давно прошла тот момент, когда хотела быть принятой. Теперь она хочет, чтобы ее оставили в покое.

Но деревня не оставляет. Вытеснение не равно свободе. Изгнанный человек продолжает зависеть от тех, кто его изгнал, потому что они рядом, потому что они могут прийти, донести, напасть, пожаловаться, вызвать власть, устроить расправу. Мануйлиха физически находится в стороне, но психологически деревня постоянно присутствует в ее жизни. Она живет под взглядом, который может превратиться в действие.

Отсюда ее страх перед сближением Олеси с Иваном. В любви внучки она видит не только личное чувство, но и нарушение хрупкой стратегии выживания. Они выживают потому, что держатся на расстоянии. Любовь сокращает расстояние. Она заставляет Олесю выходить из укрытия, надеяться, приближаться к чужому миру. Мануйлиха понимает: для таких, как они, надежда может быть опаснее страха. Страх хотя бы удерживает от неосторожного шага. Надежда выводит на площадь.

Старуха не романтизирует чувство. Ей не нужно, чтобы жизнь была красивой. Ей нужно, чтобы Олеся осталась жива. В этом ее материнская, почти звериная логика. Она может казаться грубой, но в ее основе забота, очищенная от украшений. Мануйлиха не верит в счастливое соединение миров, потому что слишком хорошо знает мир, который сильнее отдельных обещаний.

Почему ее знание пугает Ивана

Для Ивана Тимофеевича Мануйлиха — часть полесской загадки. Сначала она может казаться ему почти фольклорной фигурой: старая ведьма, лесная хата, внучка-красавица, странные слухи. Но постепенно становится ясно, что ее присутствие разрушает удобную романтическую картину. Она напоминает: у Олеси есть не только красота, но и опасность; не только свобода, но и изгнание; не только чувство, но и судьба, уже поврежденная общественным приговором.

Мануйлиха мешает Ивану воспринимать происходящее как чистое приключение. Она смотрит на него с недоверием, и это недоверие обоснованно. Ему неприятно быть заранее подозреваемым, потому что он не считает себя дурным человеком. Но старуха судит не только его намерения. Она судит его мир, его положение, его способность уйти без непоправимых потерь. Она видит за ним ту силу, которую он сам может не ощущать: силу человека, имеющего путь назад.

У Ивана есть возможность вернуться в свою прежнюю жизнь. У Олеси такой возможности нет. Это фундаментальное неравенство Мануйлиха понимает лучше всех. И потому ее страх перед ним не суеверен. Он трезв. Внучка может вложить в эту любовь всю себя, а мужчина из другого круга может оставить ей воспоминание, боль и разрушенную защиту. Даже если он не хотел вреда, вред может случиться через саму разницу их положений.

Мануйлиха своим существованием задает Ивану вопрос, от которого он предпочел бы уйти: понимаешь ли ты, во что входишь? Не что ты чувствуешь, а какую ответственность создаешь? Не нравится ли тебе Олеся, а способен ли ты выдержать последствия ее доверия? Эти вопросы звучат не в форме прямого допроса, но вся старушечья настороженность обращена именно туда.

Для образованного героя такое знание старухи неприятно еще и потому, что оно не поддается его привычному превосходству. Ее можно считать темной, суеверной, грубой, но нельзя считать глупой в главном. Она видит опасность яснее него. Она понимает социальный механизм точнее него. Она ошибается в деталях или может быть чрезмерно подозрительной, но общий ход событий подтверждает ее правоту. Это унизительно для рационального наблюдателя: старуха из леса, которую деревня называет ведьмой, оказывается лучшим аналитиком человеческой жестокости.

Ведьма как имя для независимости

Слово «ведьма» в истории культуры часто приклеивалось к женщине, которая нарушала ожидания. Слишком самостоятельная. Слишком знающая. Слишком старая и несломленная. Слишком бедная, но не просящая покорно. Слишком полезная в болезнях и слишком неудобная в обычные дни. Слишком близкая к телесной стороне жизни: родам, боли, крови, травам, смерти, желанию, страху. Всё это общество стремилось контролировать через религию, мужскую власть, обычай, врачебный или чиновный порядок. Женщина, действующая вне этих рамок, становилась подозрительной.

Мануйлиха написана именно в этой логике. Она не столько носительница мистического зла, сколько фигура знания, не получившего легального места. Ее боятся не потому, что точно знают о ее вреде. Ее боятся потому, что не могут встроить ее в понятную иерархию. Кто она? Не уважаемая старшая в деревне. Не мать семейства в признанном доме. Не церковная женщина. Не служанка. Не помещица. Не законная представительница власти. Она старая, бедная, отдельная, знающая и злая на людей. Для общины этого достаточно, чтобы сделать из нее страшную фигуру.

Важно, что Мануйлиха не одинока в культурном смысле. В русской и европейской традиции образ изгнанной знахарки повторяется снова и снова, потому что он отвечает реальному социальному механизму. Там, где официальная медицина была недоступна или слаба, где жизнь зависела от погоды, родов, инфекций, травм, тяжелого труда и случая, люди обращались к тем, кто обладал практическим знанием. Но такое знание редко становилось источником устойчивого уважения для женщины. Оно давало власть, а власть без признанного статуса вызывала страх.

Мануйлиха живет внутри этого противоречия. Она нужна и неприемлема одновременно. Ее могут позвать, но не принять. Ей могут поверить в тайне, но публично назвать нечистой. Ее могут слушать, но не благодарить. Такая двойственность разрушает человека медленно. Если тебя используют и презирают одновременно, ты либо ломаешься, либо становишься колючим. Мануйлиха стала колючей.

За что общество мстит Мануйлихе

На первый взгляд деревня мстит Мануйлихе за колдовство. Глубже — за независимость. Еще глубже — за то, что она напоминает людям о слабости их собственного порядка. В правильно устроенной картине мира у каждого есть место. У священника свое, у старосты свое, у мужика свое, у женщины свое, у старухи свое. Мануйлиха выпадает из этой сетки. Она живет вне деревни и все же влияет на деревенское воображение. Ее отсутствие внутри общины не делает ее незначимой. Напротив, чем дальше она физически, тем сильнее миф вокруг нее.

Общество особенно раздражают те, кого оно не может полностью лишить значения. Простого нищего можно не замечать. Полностью зависимого можно подчинить. Но человек, которого презирают и при этом боятся, сохраняет странную власть. Мануйлиха такой человек. Ее власть мала, бытовая, полускрытая, но она реальна. Люди верят, что она может знать, лечить, вредить, предвидеть. Даже ненависть к ней подтверждает ее значение.